ghostly living

            Щека горела в том месте, куда пришёлся удар. Кожа зудела и пульсировала, а в ушах всё ещё стоял звон. Ланга так и замер на месте, с отвёрнутой в сторону головой, спадавшими на покрасневшую щёку волосами и широко раскрытыми в удивлении глазами. Мозг медленно переваривал случившееся, отказываясь верить в то, что только что произошло.       Родная мать его только что... ударила? Быть такого не может! Но пульсировавшая в щеке боль свидетельствовала об обратном.       Хасегава пребывал в глубоком замешательстве. За что? Что такого он сделал?       Ланге достаточно повезло с тем, что родители никогда не поднимали на него руку — если отсутствие в семье насилия по отношению к ребёнку можно считать везением, как бы грустно это не звучало. Юноша не помнил, чтобы на него хотя бы раз голос повышали: даже когда он случайно утопил свой первый телефон в тот же день, когда ему его только подарили, или поцарапал родительскую машину, когда его впервые учили водить. Да, родители никогда на него не ругались, и, наверное, это от части повлияло на то, что Ланга вырос таким тихим и молчаливым. Так что о рукоприкладстве речи вообще не шло.       Так что же изменилось сейчас?       Хасегава не мог понять, в чём провинился, и подобная эмоциональная встряска — уже в который раз за день — заставляла чувствовать себя измотанным, потерянным и сбитым с толку.       Может, это недоразумение? Не может же быть такого, чтобы мать внезапно разлюбила родного сына, правда ведь? Может, не успела разглядеть Лангу, не признала и ударила с испугу? Юноша цеплялся за эту мысль, потому что ничего другого ему не оставалось.       Хасегава медленно и осторожно повернул голову, потерянно и настороженно глядя на мать из-под скрывающих лицо волос.       — Мам?.. — тихо, с опаской позвал он, чувствуя, как дрожит голос. Тело тоже начало слегка трясти, и живот скрутило от того, насколько это было неправильно. Ребёнок не должен бояться собственного родителя.       Он всё ещё надеялся, что это недоразумение. Он надеялся, что его всё ещё любят. Он надеялся, что он снова не один, что у него хотя бы осталась мама. Он надеялся, что всё наладится. Она ведь встала с постели, это ведь хороший знак, да?       Наткнувшись на взгляд карих глаз напротив — всё такой же презрительный и враждебный, — юноша сглотнул, чувствуя, как сердце падает вниз. Теперь эти глаза были совсем чужие. Кем бы ни была женщина напротив, это точно не его мама. Его мама никогда не смотрела на него так, как сейчас: так, будто Ланга был грязью или величайшим разочарованием в её жизни. Юноша подумал, что совсем не узнаёт человека напротив.       — Паршивец... — холодно шипит Нанако Хасегава, стиснув зубы, и Ланга не успевает осознать, когда его ударяют по второй щеке. Юноша прикладывает пальцы к саднящей коже и полным непонимания и обиды взглядом смотрит на мать.       — За что?.. — Это всё, что он в силах произнести на одном дыхании, прежде чем паника сдавливает горло. Не будет преувеличением сказать, что юноша чувствовал себя преданным.       — За что, спрашивает, — фыркает женщина, скрестив руки на груди. — Неблагодарная сволочь!       Слова матери ставят Лангу в ещё большее замешательство. На розыгрыш не похоже, и у юноши нет ни малейшего понятия о том, что происходит. Весь день выдался паршивым, и Хасегава искренне надеялся, что это сон. Просто кошмар. Он проснётся — и всё будет в порядке. Но ничего не менялось, презрительный взгляд материнских глаз всё так же прожигал насквозь.       — Я н-не понимаю, — заикаясь, проговаривает Ланга, сглатывая слёзы. Юноша непроизвольно прижимает руки к груди, будто готовясь защищаться от новых ударов.       — Почему мне звонят из твоей школы, чтобы сообщить, что тебе грозит отчисление из-за пропусков?! — повышая голос, ругается Нанако, гневно размахивая руками, и Хасегава съёживается. — С чего ты решил, что можешь прогуливать?! Почему я должна всё это выслушивать?! И это после всего того, на что я пошла, чтобы мы уехали сюда!       Ланга боялся вставить слово. Он никогда не видел мать такой злой, и это зрелище пугало. Наверное, он действительно поступил неправильно, расстроив её (она ведь сейчас кричит на него, потому что волнуется, правда ведь? правда?), — но как сын, он хотел, чтобы она встала на его сторону, чтобы попыталась понять, через что ему пришлось пройти за это время, чтобы выслушала и проявила сочувствие. Она ведь не одна страдает.       — Но я... — попытался объясниться Ланга, за что тут же получил удар по рукам, вовремя успев прикрыть ими лицо.       — Молчи, сволочь неблагодарная! — прошипела Нанако, подходя ближе.       — Да послушай же!.. — вновь возразил Хасегава, и очередной глухой удар по предплечью, а затем, когда он попытался увернуться, ещё один, по спине, заставили его замолчать.       — Это то, что я получаю после того, как всю жизнь воспитывала и любила тебя? Это твоя благодарность? — Нанако Хасегава лупила сына, сыпя беспорядочными ударами, а Ланга медленно отступал назад, прикрываясь от них. — Зачем позоришь меня?! Не так мы тебя с отцом растили!       Хасегава выгадал момент, чтобы резко отпрянуть назад, увеличивая разделявшее их с матерью расстояние, — достаточно далеко, чтобы она не могла больше достать его. Нанако маниакально, почти безумно улыбнулась, неожиданно смягчая тон, делая его едва ли не приторным.       — Ты же знаешь, как мамочке плохо. Знаешь, что мамочке и без того грустно. Зачем ты расстраиваешь меня ещё больше, Ланга? — Женщина продолжала медленно приближаться к сыну. — Почему ты так себя ведёшь? Я же ради тебя старалась, мы ради тебя сюда уехали. А ты...       Хасегава покачал головой. Его очевидно пытались выставить виноватым, но даже если это была манипуляция, ему всё равно было больно слышать подобное. Юноша закусил губу.       — Маме грустно, мама переживает за тебя. Зачем ты делаешь всё хуже? — Нанако Хасегава вновь постепенно повышала голос, наигранная доброта таяла на глазах. — Ты... Почему ты такой отвратительный сын?! Никакой пользы от тебя! Одни проблемы! Бестолковый!       Ланга чувствовал, как жгло глаза, как больно щемило сердце в груди. Как она может говорить ему подобное? Она оставила его, бросила родного сына, слишком погружённая в собственное горе, чтобы подумать о его чувствах. Как родитель, она не имела права отворачиваться от него, — но в итоге виноват он? Юноша понял, что даже если попытается намекнуть на то, что мать не права, его не станут слушать даже.       Это не она. Это не его мама. Нанако не в себе после смерти мужа, и ей нужно выместить на ком-то злость. Ланга понимал это, но боль не унималась. Что он может сделать? Что он может сказать, чтобы достучаться до неё?       — Папа... — начал неуверенно Хасегава, но его тут же прервали.       — Не смей говорить о нём! — прошипела Нанако заметно дрожащим голосом. В глазах её стояли слёзы. — Лучше бы... — Женщина внезапно рухнула на пол, прикрывая лицо руками, и комнату заполнили звуки тяжёлого дыхания и рыданий. — Лучше бы вместо него умер ты.       Первым порывом Ланги было приблизиться. Обнять и успокоить. Что бы мать ему не наговорила, он всё ещё дорожил ей, а потому не мог смотреть на стекающие по щекам слёзы, хотя у самого внутри всё выворачивалось наизнанку от противоречивых чувств. Он так и сделал. Подошёл и, наклонившись, протянул руку, но Нанако тут же с громким шлепком ударила по кисти, не давая коснуться себя.       Тогда Ланга сделал то, что сделал бы любой незаслуженно оскорблённый родителем ребёнок, коим он и был, несмотря на возраст, — развернулся и, поджав губы, убежал в свою комнату под сдавленные рыдания и всхлипы за спиной. Он хлопнул дверью, а потом прислонился к ней спиной, переводя неровное, частое дыхание, граничащее с предистеричным. Вдох. Выдох. Не помогало. Грудь сдавливало; казалось, рёбра не выдержат нараставшего внутри напряжения.       Он знал, мать не со зла наговорила всё это. Она не хотела обидеть или задеть его. Просто ей больно. Её можно понять: женщина потеряла мужа — любимого человека, с которым давно решила связать свою жизнь, — и от которого теперь остались лишь воспоминания, терзающие сердце и душу, сковывающие их в болезненных, тошнотворных силках.       Но ведь в своём горе она была не одна. Ланга тоже проходил через всё это и тоже страдал. Почему она может позволить себе сдаться, утонуть в печали и забыться, а он должен оставаться сильным?       Да, возможно, Хасегава не должен был так безответственно относиться к учёбе, забивая на домашку и прогуливая занятия. Если его отчислят или хотя бы оставят на второй год, это не будет хорошо смотреться в листе академической успеваемости и точно не послужит юноше добром в дальнейшей жизни. Но почему о его будущем заботятся так выборочно? Почему не волнуются о том, что с ним происходит сейчас?       Лангу не спрашивают — но ему хотелось рассказать. Хотелось рассказать матери обо всём. Хотелось рассказать о том, как сильно он скучает по отцу, так же сильно, как она сама. Рассказать о том, что над ним издеваются, что школа — паршивое место, что ему очень не хватает заботы и поддержки. Её заботы и поддержки. Рассказать, что ему тоже больно, что он тоже не знает, как справиться с этим.       Но он не может. Нанако о себе позаботиться не в состоянии, что уж говорить о нём?       Да и что он скажет ей, если она всё же спросит причину подобного поведения? Что он от обиды и одиночества завёл дружбу с призраком мальчика-скейтера, который предпочёл убить себя вместо того, чтобы пытаться выжить в этом мире? Что Ланге этот несносный мальчишка нравится? Или что, более того, Хасегава понимает его на всех уровнях, потому что сам такой же, потому что тоже не видит смысла в своей жизни и в том, чтобы бороться за неё? Нет, ему просто скажут, что он даже ещё более ментально нездоров, чем его мать.       Хасегава медленно опустился вниз, грузно оседая на пол, всё ещё прижимаясь спиной к двери. Он подтянул колени к груди и сложил на них руки, пряча лицо в сгибе локтя. Пульс стучал в ушах в такт учащённому сердцебиению, а плечи подрагивали в едва сдерживаемых рыданиях. Внутри всё горело, ныло и болело, будто от всплеска смешанных, старательно подавляемых эмоций тело грозило разорвать на части.       Никогда ещё Ланга не чувствовал себя так одиноко.       Рядом не было никого. Никого, кто мог бы приобнять его, поддержать или хотя бы просто сказать, что всё наладится. Не в силах больше выносить внезапно настигнувшую тоску, юноша наконец дал волю слезам.

***

      Декабрь принёс призрачное спокойствие, такое же мимолётное и обманчивое, как остывший пар, срывающийся с приоткрытых губ на морозе. Казалось, взмахни рукой — и оно тут же рассеется, недосягаемое и недолговечное.       Ланга держался. Держался так, как мог. Казалось, всё начало налаживаться, хотя на самом деле ему просто пришлось себя в этом убедить. Иначе недалеко и до того, чтобы потерять рассудок от отчаяния.       Нанако снова слегла с депрессией, опять напрочь забывая о сыне, полностью игнорируя его существование, и Ланга чувствовал себя так, словно в третий раз лишился родителя. Тот факт, что она наконец встала с постели, ничего не изменил, — даже наоборот, всё стало в разы напряжённее, учитывая то, что это привело к ссоре. В итоге всё вокруг продолжало рушиться, но Хасегава держал себя в руках.       Он никогда не был из тех, кого зовут оптимистами. Но если бы не убеждал себя в том, что ещё не всё так плохо, то точно сошёл бы с ума. Спасали только безумная, отчаянная вера в то, что многое ещё не поздно исправить, и поддержка Рэки. Тот, выслушав историю Ланги о том, как они с Нанако поругались, включил режим полнейшего негодования и принялся рьяно убеждать Хасегаву в том, что он не виноват и что мать не имела права так обращаться с ним, беспочвенно оскорбляя и сквернословя, и тем более — поднимать на сына руку.       Ланге всё ещё было обидно, но он также понимал, что матери тоже тяжело, пускай это и не могло послужить полноценным оправданием её поступкам. Кян твердил о том, что Хасегава не обязан самозабвенно жертвовать своим здоровьем — как ментальным, так и физическим — ради благополучия женщины, которая совсем не заботится о нём; что подобные полу-безразличные, полу-токсичные отношения в семье лишь сделают ему хуже, и Ланга понимал, что за словами друга кроется его собственный травмирующий опыт с отсутствующими родителями и ранним взрослением без какой-либо поддержки. Блондин знал, что друг просто переживает за него, — и это уже было приятно. Ланга был благодарен Рэки вдвойне за то, что тот смог подбодрить его, убедив в том, что проблема действительно не в Хасегаве. Но Кян также был слишком категоричен и резок в своих суждениях, а Ланга не мог вот так легко оборвать связи с матерью. Всё же, до недавнего времени он не чувствовал себя обделённым родительским вниманием и любовью, а потому ему, в отличие от Рэки, ещё было за что держаться.       Хасегава решил, что раз успеваемость — основная причина недовольства матери, он всерьёз возьмётся за ум. Если он поднажмёт, догонит материал, исправит свои оценки, она ведь обрадуется, верно? Они могут простить друг друга и жить как раньше? Он всё ещё может заслужить её любовь и похвалу? Чёрт, да он не пропустит ни одного урока, закроет все долги и напишет все контрольные на высший балл, если только это будет означать, что между ними всё наладится! Ещё и новое хобби по душе — скейтбординг (потому что Ланга ещё не бросил надежду обучиться ему) — может помочь материнскому сердцу оттаять и заставит гордиться. Все эти академические и спортивные достижения Оливера к жизни не вернут, конечно, но Нанако порадуется за сына, правда ведь?       Рэки хотел помочь другу понять: родительской любви не надо заслуживать, — но он также видел, что только эта идея-фикс помогает Ланге держаться на плаву и не опускать руки. Поэтому Кяну не осталось ничего другого, кроме как пообещать Хасегаве поддержать любое его решение и оставаться на его стороне, чем бы это в итоге не обернулось.       Ланга действительно вновь стал посещать занятия, исправно и почти без опозданий. Поначалу это было очень неловко: от насмешливых, по-брезгливому заинтересованных взглядов одноклассников и молчаливо осуждающих взглядов учителей хотелось сквозь землю провалиться, — но юноша выдержал. В конце концов, популярностью среди ровесников он не пользовался, никому не было до него дела, поэтому совсем скоро о нём снова забыли, будто он и не исчезал — или не существовал — вовсе. Лишь Миура была той единственной, кто не игнорировал существование Хасегавы: она то и дело кидала на него обеспокоенные и виноватые взгляды, но блондин их упрямо игнорировал. Он всё ещё не мог смириться с тем, что Цукико в своё время закрывала глаза на то, через что проходил Рэки, как и большинство учащихся этой школы, и пускай она была лишь косвенно виновата в смерти Кяна, Ланга, кроме тех амбалов, мог злиться лишь на неё: она одна не игнорировала его. Это было несправедливо и в какой-то степени низко, да, но далеко не каждый здесь отличался добропорядочностью и отзывчивостью.       Хасегава отогнал прочь подобного рода рассуждения: не хотелось много мусолить эту тему, обвиняя и злясь на кого-то, потому что негативные мысли расстраивали его самого в первую очередь, и, видят святые, стресс и эмоциональное самоедство с перемывкой костей — это последнее, что ему нужно сейчас.       Вместо этого Ланга сосредоточился на учёбе. Домашки было — завались. Хасегава пожалел, что в какой-то момент забросил её, но теперь деваться некуда. Ночи напролёт, на переменах между уроками, он корпел над учебниками, нагоняя пропущенный материал и закрывая хвосты. Среднему баллу это уже вряд ли поможет: до конца семестра оставался всего месяц, — но, если достаточно усвоит все темы и нормально напишет итоговые тесты и контрольные, то, возможно, ещё «пронесёт».       Рэки гением в учёбе не был, поэтому мог лишь сочувственно вздыхать, сидя рядом с Лангой в качестве моральной поддержки. Но это только в школе. Стоило Хасегаве остаться дома одному — уставшему, измотанному бессонными ночами, со вскипевшим от перенапряжения мозгом, — как одиночество давило с новой силой. Ланга начинал сомневаться в том, что справится со всем тем трудом и амбициями, что так самонадеянно возложил на себя, и даже забывал, для чего так старается. И главное — для кого? Для себя? Для матери? Наверное, она надеется — если вообще ещё способна надеяться или чувствовать хоть что-то, — что Хасегава одумается, выучится, поступит в приличный университет. Найдёт работу, заведёт семью — и подарит Нанако беззаботную старческую жизнь. Об этом, наверное, мечтают все родители. Но реальность такова, что Ланга не знал даже, чего в самом деле ждёт от него мать. Что может помочь ей выйти из этого состояния? Что он должен сделать, чтобы ей стало легче, чтобы она, наконец, обратились за психологической помощью?       Хуже того, Ланга не понимал, чего хочет сам. Ради чего он трудится? Это та жизнь, которую он собирается выбрать себе? Универ, работа, жена и дети, рабский труд до самой смерти — это то, где он хочет видеть себя в будущем? Ланга запутался, где его собственные желания, а где навязанные обществом ожидания.       В конце концов, если он начнёт преследовать подобного рода мечту, ему придётся оставить Рэки позади, и если Хасегава и был хоть в чём-то уверен на все сто — так это в том, что бросать Кяна он совсем не хочет. Ланга часто ловил себя на мысли о том, что совсем не хочет взрослеть, не хочет выпускаться из школы. Он хотел бы навечно остаться здесь, рядом с Рэки, и, наверное, единственное, что его останавливало, — только тот факт, что он не знает ни единого способа сделать это. Что он напишет в бланке профориентации выпускников в следующем учебном году? Что хотел бы всю жизнь зависать с призраком умершего мальчика, такого же глупого и наивного, одинокого, разбитого, как он сам? Ланга не мог долго думать об этом, потому что только от одной мысли об относительно скорой разлуке на душе становилось грустно и беспокойно.       Кян действительно был единственным лучиком света и надежды в жизни Хасегавы. С его присутствием сразу становилось легче дышать и будущее уже не казалось таким страшным, потому что Ланга знал: его принимают и поддерживают, ему есть куда вернуться и где оставить свои печали.       Да, будучи призраком, Рэки не мог сделать много, но уже самого его присутствия хватало, чтобы Хасегаве становилось лучше. Кян всячески веселил и подбадривал друга. На уроках он кривлялся, строил рожицы ученикам, травил анекдоты, вставал в непристойные позы, проходя прямо сквозь учителей, «тверкал» у них перед лицами, и Ланга в такие моменты едва сдерживал смех, тихо прыская в кулак и пряча лицо за волосами, чтобы не привлекать внимания. Не смеяться вслух было тяжело, потому что Рэки был очень изобретателен в своих шутках, но так было даже лучше: подобными выходками он отвлекал Хасегаву от грустных и тревожных мыслей, и блондин был очень ему благодарен. Во время проверочных работ Рэки помогал ему списывать, шныряя по классу, заглядывая в бланки работ лучших по успеваемости учеников и сообщая Хасегаве верные ответы. Читерство? Да. Но Ланге нужна была любая доступная помощь, да и пользовались они этой уловкой нечасто, лишь когда возникали серьёзные затруднения, оставляя часть ответов неправильными, чтобы не навлечь проблем и не вызвать подозрений.       Всё было тихо, спокойно. В какой-то момент Ланга действительно поверил, что всё постепенно налаживается. Конечно, ситуация всё ещё хреновая, но он пока не опустил руки, продолжал стараться, а это уже чего-то стоит. Он пытался изменить жизнь к лучшему и лелеял веру в то, что это обязательно произойдёт.       Ланга не заметил, как в постоянной зубрёжке прошла уже без малого половина месяца. Учащиеся вокруг вели оживлённые разговоры: кто-то высказывал беспокойство по поводу грядущих итоговых работ, кто-то строил планы на Рождество и зимние каникулы. Хасегава молча сидел в стороне и в дискуссиях не участвовал: с ним всё ещё никто не общался, — но зато интенсивно вслушивался и впитывал слова окружающих, поддаваясь их настрою. Радостные или тревожные, все они обсуждали будущее, и это то, что нужно было юноше, — поводы смотреть только вперёд.       В один из таких декабрьских дней Ланга опаздывал на урок физкультуры, потому что заговорился с Рэки на перемене и потерял счёт времени.       Праздничного настроения не было от слова совсем: это будут первые рождественские праздники без отца (да и без матери, формально, тоже), и они обещали быть очень унылыми. Поэтому Хасегава отчаянно думал о том, как можно пробраться в школу в ночь на двадцать пятое или хотя бы с тридцать первого на первое, чтобы встретить, по крайней мере, один из этих праздников вместе с Кяном. Он старался не думать о том, что в Японии вдвоём Рождество отмечают только влюблённые парочки, потому что не мог позволить себе рассматривать лучшего друга в таком смысле или намекать ему на что-то романтическое (хотя не то чтобы не хотел). Но юноша точно не хотел оставаться один ни в одну из этих ночей, потому что знал, что полезет на стенку от тоски и одиночества. Дома, в Канаде, они с родителями всегда вместе украшали дом, готовили на стол, дружно смеялись над праздничными теле-передачами и обменивались подарками. Сейчас ничего этого нет, и Хасегаве была невыносима сама мысль о том, чтобы остаться в семейные праздники одному. Поэтому да, он отчаянно искал пути того, как можно встретиться с Рэки в эти дни.       Погружённый глубоко в свои мысли, Хасегава зашёл в пустующий класс. Рэки молча проследовал внутрь за ним, привычно сложив руки за головой, не отвлекая друга от тяжёлого мыслительного процесса. Все уже были на занятии, и блондину тоже не мешало бы поторопиться, но он лишь остановился у своей парты, на которой покоилась сумка со спортивной формой. «Двери все точно позакрывают, — думал юноша, замерев на месте, нахмурившись и задумчиво прикрыв рот рукой. — Но если не будет охранника, может, получится пробраться через окно... Или ключ стащить? У Рэки же как-то получилось...».       Ланга был настолько погружён в свои мысли, что совсем не заметил шаркающего звука шагов, раздавшегося в коридоре, недалеко от классной комнаты, в которой он находился. Очнулся юноша, только когда царившую в кабинете тишину порезал звук задвинувшейся щеколды. Хасегава, встрепенувшись, сразу непроизвольно вскинул голову, глядя на незваного гостя. Вернее, гостей.       У обеих дверей в класс, заведомо перекрывая все пути отхода, стояли хорошо знакомые громилы и до противного довольно скалили зубы. Ланга слишком хорошо знал и помнил этот взгляд. Его загнали в ловушку и теперь собирались отомстить.       — Ну приветик, — гадко улыбнулся тот, что с выбитым зубом, тот, у кого теперь, очевидно, личные счёты с Лангой. — Вот мы и встретились снова. Думал, получится удрать?       Оставив фразу без ответа, Хасегава напрягся и обвёл пристальным взглядом каждого из присутствующих: по трое человек блокируют обе двери — и переднюю, и заднюю, — с виду не вооружены, но лишь потому, что с Лангой они способны справиться и голыми руками, особенно сейчас, когда шайка собралась вся вместе. Это ж насколько сильно он ранил достоинство одного из них, что они собрались отомстить ему все шестеро?       Парта Хасегавы была последняя у окна, и у юноши не оставалось другого выбора, кроме как с тихим ужасом наблюдать, как хулиганы медленно движутся к нему, зажимая в тиски, очевидно наслаждаясь тем, что загнали Лангу в угол, и растягивая удовольствие от скорой драки. Краем глаза Хасегава заметил, как напрягся Рэки, но тот был беспомощен в данной ситуации, и блондина постепенно охватывала паника.       Он принял стойку, готовый к резкому нападению, и постарался успокоиться. Если поддастся страху, то точно не выберется отсюда. Блондин судорожно искал пути отступления и способы защиты, но ему отрубили все возможности к побегу. Нападающих было много, а он один, и с такой оравой он не справится.       «Думай. Думай». Хасегава мельком оглядел все предметы, находящиеся в непосредственной близости, оценивая, что из этого может ему пригодиться. Единственное, что он мог, — это выиграть себе время. Конечно, против шестерых у него нет шансов, и если его не схватит один, то точно поймает другой, но сдаваться без боя Ланга не собирался. Если он сможет застать врасплох или обезвредить хотя бы одного громилу, это уже поможет ему. Юноша старался не терять собранности, но колени тряслись от страха.       Внезапно главарь дал краткий знак рукой, и те двое, что были ближе к Хасегаве, резко рванули вперёд. Ланга был готов к этому, поэтому успел среагировать. Он так же быстро схватил свою спортивную сумку и, замахнувшись, с силой бросил в лицо одному из нападавших, отвлекая и заставляя отступить назад. Сразу после этого, не останавливаясь, он резко крутанулся, чтобы схватить со стола ручку, и когда второй амбал уже почти настиг его, вытянув руки вперёд, чтобы обездвижить Хасегаву, тот резко всадил ручку ему в предплечье и толкнул ногой в живот, заставляя юношу с криком завалиться назад, сбивая с ног третьего товарища.       Ланга бы хотел остановиться на секунду, чтобы оценить причинённый ущерб и насладиться моментом. Он дал отпор, и это было приятно. Но времени на раздумия и на злорадство не было, каждая секунда была на счету и каждое промедление могло стоить ему драгоценной свободы. Нужно было срочно сваливать отсюда.       В воцарившейся суматохе громилы отвлеклись и допустили ошибку: справа от Хасегавы образовался проход. У него появился шанс на побег. Не теряя времени, юноша рванул вперёд. Всё это произошло за считанные секунды, почти сразу же, как только он нанёс последний удар. Времени думать не было, все чувства обострились, и Ланга действовал на чистых инстинктах.       Путь открыт. Едва не спотыкаясь на гладком полу, Хасегава побежал, успешно обходя обезвреженных противников, прокладывая себе путь к свободе. Взгляд был прикован только к закрытой двери впереди. Если он выиграл себе достаточно времени — хотя бы пару секунд, — он успеет отпереть её и выбежать в коридор. Осталось лишь добраться.       От долгожданной свободы отделяла пара жалких метров. Это так мало — и так много одновременно. Расстояние, преодолимое в пару шагов, тянулось, казалось, бесконечно. Ланга чувствовал, как замирает сердце в груди.       Он сможет. Он должен.       — Ланга!..       Надрывающийся, обеспокоенный крик, слышный только ему одному, достигает Хасегаву слишком поздно.       Бам.       Лангу толкают в бок, и юноша, потеряв равновесие, падает на приставленные плотным рядом к стене школьные шкафчики одноклассников, больно ударяясь рёбрами о твёрдую поверхность и прикладываясь виском к висящей меловой доске. Всё тело будто током пронизывает, дыхание сбивается, и в глазах на секунду темнеет.       Игнорируя ноющую боль в голове и боку, слепо цепляясь за шкафчики в попытке удержать равновесие, Ланга, кряхтя и сопя, пытается двинуться вперёд, к выходу, но его резко хватают за грудки и грубо встряхивают, приподнимая. Всё, что успевает увидеть Хасегава затуманенным от головокружения взглядом, — жуткий, садистский, звериный оскал, и затем его со всей силы швыряют на пол.       По инерции Ланга метр скользит по полу, едва успевая прикрыть лицо руками и кое-как сгруппироваться, и останавливается, только когда ударяется спиной о стул, который затем с грохотом падает на него. Из лёгких вышибает воздух, тело ломит от удара и трения об пол, а перед глазами вокруг всё так же плывёт. Приглушённо, будто сквозь толщу воды, до Хасегавы доносится обеспокоенный голос Кяна, зовущий его по имени, но блондин слишком дезориентирован в пространстве. Он пытается приподняться на трясущихся руках, — потому что может, потому что всё ещё должен убраться отсюда, — и его грубо тянут вверх за волосы. В нос ударяет тошнотворный запах дешёвых сигарет и пота, когда один из громил садится на корточки и наклоняется к нему.       — Говорил же, я с тобой не закончил ещё, — угрожающе, злобно шипит он, а потом ударяет в лицо. Ланга отшатывается, но крепкая хватка в волосах не даёт ему полностью отвернуться. Кажется, у него будет фингал под глазом, или на щеке, ибо юноша даже не понимает, где именно у него болит. Следующий удар приходится в живот, и Ланга глухо кашляет. — Что, уже не такой смелый, а? — Ещё один удар в живот, а затем ещё, и ещё, пока блондину не становится больно дышать. — Больше некому прикрыть твою трусливую пидорскую задницу?       Пальцы в волосах разжимаются, и Хасегава, содрогаясь и кашляя, падает обратно на пол.       — Вставай, — велит громила, возвышаясь над юношей, пока остальные становятся вокруг них полукругом. — Лежачих избивать неинтересно. Хочу, чтобы ты ещё помучился.       Ланга смотрит на него снизу-вверх плывущим взглядом, и только злость и отчаяние не дают ему отключиться прямо сейчас. Нет, это было бы слишком легко. Слишком большое везение, если он сейчас вырубится и ему не придётся чувствовать каждую минуту того Ада, что его ждёт. Хочется предаться благородному забвению, свернуться калачиком и позволить сознанию исчезнуть, потому что, видит Господь, Хасегава не может драться. Всё болит, голова кружится, а тело тяжёлое, будто свинцом налитое. Но есть что-то, что заставляет Лангу подняться на ноги, медленно, через силу, превозмогая боль и усталость. И это что-то — злость.       Он мельком, едва уловимо скользит взглядом по лицу Рэки — такому родному, любимому, искажённому гримасой страха и переживания. Кян что-то громко говорит ему, сложив ладони рупором у рта, пытаясь достучаться, но Ланга не слушает его и оглядывает громилу впереди себя — а внутри клокочет самая настоящая ненависть.       Это из-за них Рэки страдал. Они мучили его. Избивали. Причиняли боль. Они навредили Кяну — много раз. И Хасегава умрёт, но попытается вернуть должок.       Перед глазами всё до сих пор плывёт, однако Ланга встаёт на ноги, пошатываясь, но держа равновесие, и одним резким, размазанным движением вытирает с губ непонятно откуда взявшуюся кровь. Был бы под рукой скейт, он бы так и заехал этому уёбку по морде, но Хасегава безоружен, поэтому лишь принимает стойку, выставив руки вперёд в кулаках, нахмурившись, направив остатки внимания к оппоненту.       Видимо, громила приятно удивлён. Он одобрительно ухмыляется, будто молча хваля Лангу за проявленную смелость.       — Удивительно, что ты ещё можешь стоять на ногах. Похвально. — От снисходительности в голосе амбала тошнит, но блондин игнорирует его, не позволяя себя отвлечь или заболтать. — Так уж и быть, дамы вперёд. — Парень сделал небольшой поклон, явно издеваясь над Хасегавой, и ребята вокруг издали довольные смешки.       Ланга поджал губы, — пускай издевается над ним, пытаясь выставить себя хрен пойми кем на потеху своим дружкам, ему уже похуй, — но он не упустит предоставленной возможности ударить первым.       Собрав остатки сил, Хасегава резко бросается вперёд, замахивается кулаком и ударяет громилу в челюсть что есть мочи.       «За Рэки. За всё, через что ему пришлось пройти».       От удара амбал пошатывается и отворачивает голову в сторону, но не двигается с места, а вот Ланга, за недостатком выносливости, тяжело дышит и едва не теряет равновесие, так и замирая с опущенной вниз рукой, чувствуя, как болят костяшки.       Громила медленно поворачивается лицом к Ланге, гневно раздувая ноздри и играя желваками, и блондин нервно сглатывает, чувствуя, как сердце уходит в пятки при одной мысли о том, какой пиздец его сейчас ждёт.       В этот же момент, подтверждая опасения, Хасегава ощущает чужие ладони на плечах, и его резко тянут вниз, а затем с силой ударяют коленом в живот и грудь, выбивая дух. Яркой вспышкой расцветает боль в районе солнечного сплетения, и перед глазами на мгновение всё белеет. Ланга кашляет с широко раскрытыми глазами, задыхаясь. Он парализован, слишком сосредоточен на том, чтобы не отключиться, а потому не успевает среагировать, когда уже через секунду, не давая опомниться, его тянут за ворот пиджака назад. Блондин спотыкается, но крепкая хватка не даёт ему рухнуть на пол. В два шага его дотаскивают до ближайшей парты, а затем резко разворачивают — и бьют головой об стол.       Лоб, нос, челюсть — всё лицо болит. Казалось, каждая мышца, каждая кость, каждое нервное окончание состояли из одного — из боли. Голова кружится, в ушах звенит, перед глазами двоится. Ланга жадно хватает ртом воздух, потому что ему плохо настолько, что в самую пору терять сознание, лишь бы прекратить страдания. Он хрипит, не в силах ни произнести хоть слово, ни позвать на помощь.       Юноша чувствует неприятный металлический привкус крови во рту, от которого передёргивает, — кажется, нос разбит, если не сломан вообще. К горлу подступает тошнота, перед глазами то и дело темнеет, и Хасегава качался то в одну, то в другую сторону, чувствуя, как всё тело потихоньку немеет. Его всё ещё держат за волосы, от чего пульсирующая боль в голове лишь усилилась, но если его сейчас отпустить, то Ланга наверняка снова приложится об стол.       Внезапно кожу у бровей и лба едва ощутимо защекотало, а в районе висков ненавязчиво ощущалось непонятное, приятное тепло.       — Блять, чел, ты ему голову разбил! — Раздалось удивлённо-обеспокоенное со стороны, и Хасегава даже сразу и не понял, что говорят о нём, пока не ощутил стекающую по лицу кровь.       Ланга мысленно выругался. Всё говорило о сотрясении головного мозга, разве что потери сознания ещё не было, — ситуация становилась всё хуже и хуже и всё больше выходила из-под контроля. Голова невыносимо болела, и Хасегаве казалось, что она сейчас просто-напросто взорвётся. Сложно было сосредоточиться хоть на чём-то вокруг. Кровь из рассечённого лба продолжала течь, заливаясь под ворот рубашки, окрашивая в ярко-красный цвет. Пропитанная тёмной, вязкой жидкостью ткань неприятно липла к телу, и Ланга содрогнулся, отчего звон в голове и ушах лишь усилился.       — Да похуй, — ответил испуганному товарищу тот, что держал Лангу. — Этот паршивец заслужил.       Громила резко потянул назад, роняя Хасегаву на пол. Он упал на спину, ударившись затылком, отчего боль усилилась. Казалось, сама черепная коробка трещит по швам, и Ланга сдавленно выдохнул.       — Да! — раздался поддакивающий, обиженный голос со стороны. — Совсем охуел!       Говорил тот юноша, которому Хасегава ранее всадил ручку в предплечье. Он стоял и неприязненно смотрел на Лангу, бережно удерживая раненную руку, но затем внезапно подошёл и пнул лежащего на полу блондина, гневно, не сдерживаясь. Хасегава охнул, скрючиваясь, прикрывая больное место.       — Он у нас получит! — раздался бодрый клич. Ланга уже не знал, кому он принадлежит.       Все шестеро хулиганов приблизились к Хасегаве и принялись остервенело пинать его, куда придётся. Удары прилетали в руки, в ноги, в спину, в живот, — и без того разбитое лицо Ланга прикрывал руками. От каждого удара он дёргался, сдавленно хрипя и шипя, ибо теперь всё, абсолютно всё тело состояло из боли.       Хасегава закусил губу и зажмурился, сдерживая слёзы, но они всё равно стекали по грязным щекам, смешиваясь с пылью и кровавыми разводами. Удары не прекращались, и юноша потерял счёт времени, чувствуя, как медленно проваливается в темноту. Сознание постепенно ускользало, но Ланга заставил себя открыть глаза и найти взглядом Рэки.       Тот бегал вокруг, подходя то к одному, то к другому громиле, проходя сквозь их тела, не имея возможности остановить или помешать им. Он бил и пинал их — но не мог коснуться; он кричал — но его не слышали. Даже до Хасегавы едва доносились его отчаянные ругательства и просьбы о помощи: он медленно отключался, и все звуки постепенно заглушались. Рэки звал его. Звонким, полным печали, страха и беспомощности голосом. Ланга видел — его убивает то, что он никак не может помочь. Но он не мог ничего сделать.       Хасегава чувствовал вину перед Кяном. Так глупо полез в драку, пытаясь что-то доказать, — и отхватил по самое не хочу. Рэки так и остался неотомщённым, а Ланге теперь прямая дорога в больницу. Он заставил друга переживать, заставил смотреть на весь этот позор. Отвратительно.       Кян звал друга по имени — и слёзы нескончаемым потоком лились из его глаз. Хасегава никогда не видел, чтобы Рэки откровенно рыдал, — и даже не был уверен, что призраки вообще способны на это, — но искажённое слезами лицо рыжеволосого свидетельствовало об обратном. В груди, несмотря на происходящее, вперемешку с грустью и виной, разлилось тепло. Хасегавой настолько дорожили, что за него ругались, переживали, плакали — просто потому, что ему больно. О такой искренней, безвозмездной любви можно лишь мечтать. Пускай такой человек лишь один — пока он рядом, этого достаточно.       Ланга обязательно извинится перед Рэки. Извинится за то, что заставил побеспокоиться, — а затем поблагодарит. За то, что не одинок. За пролитые слёзы и удары, что никогда не достигли цели.       Но прежде, чем он успевает додумать эту мысль до конца, Кян ударяет одного из амбалов.