Театр потерянных душ

      – Айшель! Айшель, где ты? – звал Эрн, блуждая по коридорам «Коммуны». Всё было погружено в ужасную тьму, что даже бестелесному призраку становилось жутко. – Из-за тебя это началось, так куда ты теперь делась?       Во мраке помещения раздался протяжный мученический стон. Эрн напрягся: в «Коммуне» в столь поздний час никого не было кроме него. Звук шёл из зала на втором этаже, и он то затихал, то раздавался болезненно громко. Эрн скользнул сквозь дверь и не поверил глазам: вместо роскошного помещения перед ним предстал пыльный сарай. В куче сена притаились две тени. Одна принадлежала статному молодому человеку лет двадцати с копной рыжих, блестящих во тьме медным пламенем, волос. Эрн сразу опознал Юру. Вопреки их с Женей поразительного внешнего сходства, он различал их безошибочно. Правда, второй герой действа был Эрну знаком смутно: долговязый, бледный подросток, лежащий на сене и держащийся за голову. Лицо его заслонили чёрные пряди.       – Мне плохо, – тихо простонал он, поворачиваясь на бок и прижимая к груди острые колени.       Эрн приметил в углу пустую флягу, в которой прежде, видимо, содержался алкоголь.       – Расслабься. Это всего один неудачный день, – ответил Юра холодно.       Подросток устало рассмеялся, глядя мутными глазами в потолок.       – Это одна неудачная жизнь, – язык его заплетался, отчего слова звучали неуклюже и смазанно. – Помнишь, как это... верующие говорят про семь смертных грехов? Вот и у меня так же, только я страдаю от грехов других. Отец – гнев. Он кроме меня никого не бьёт. У него сегодня не заладилось, вот я и попал под горячую руку. Джахида он не бьёт... Айшель тем более. Мать – уныние. Говорит, мы все ей ужасно много страданий приносим. Это правда... она жалеет меня, оттого ещё больше мучается. Ей со мной в разы труднее, чем со всеми, – он приподнялся с сена и провалился в Юрины объятия. – Айшель – гордыня... За последние годы она стала сильно холодной и смотрит на меня всегда с такой надменностью. Говорит, я жалкий, должен уже привыкнуть, что не все в жизни бывает хорошо. В школе: чревоугодие, жадность и зависть... Я думал, все вырастут, прекратят дразнить меня, но...       Юра вздохнул и уложил большую ладонь на сутулую спину подростка.       – Голова кружится, – проговорил он и слабо дёрнулся: другая Юрина рука плавно опустилась на его тощее бедро. – Что ты делаешь?       Он резко отшатнулся от Юры. Тот снова придвинулся и попытался дотронуться, теперь уже настойчивее. Подросток отстранялся, нервно и бессвязно повторяя:       «Не надо. Хватит. Что ты делаешь?»       – Юра, это странно и... неправильно, – он хотел было подняться, но Юра рывком повалил его на сено. Тогда Эрн и заметил лицо мальчишки: худое, диковинно острое, с животными зелёными глазами. Всё же, это лицо было ему знакомо, и знакомо до боли, но только где мог его видеть?       Подросток выкрикнул «Прекрати!», и Юра тут же зажал ему рот рукой, удерживая другой его запястья.       – Хватит упрямиться, – процедил он, нависая сверху. Тело мальчика под ним вмиг притихло, а в зелёных глазах раскалялся страшный пожар, пока вены на Юриных руках напряжённо синели и норовили вырваться из-под кожи. – Я был с тобой добр, но не надо испытывать моё терпение.       Юра ослабил хватку и, проверяя, не воспротивится ли подросток, отстранился. Тот дрожал, не в силах вымолвить и слова, но губы его были полураспахнуты, будто с них готовилось вот-вот сорваться жалобное:       «Я не хочу».       – Раздевайся, – отчеканил Юра, и подросток слабо мотнул головой, умоляюще глядя ему в глаза, но тот добавил: – Если стану раздевать я, тебе не понравится.       «Чёрт, нет».       Подросток долго медлил, но вскоре сдался: поднялся и, не отрывая взгляда от пола, стал неуклюже раздеваться. Тогда Эрн и заметил на его спине алые полосы, перекрытые йодом. Мальчик встал в углу, прикрывая наготу скомканной одеждой.       «Нет!»       Эрн рванул прочь. Чувства, прежде неведомые и непознанные, охватили его: будто дух воплотился в кожу, и кожа эта пылала, покрываясь испариной. Эрн летел вперёд, пока не оказался в «Восточном» зале, где сидел маленький Женя и рисовал. Эрн не видел рисунка, засмотревшись на тоскливые, полные недетской печали его глаза. Большие и карие, они задумчиво вглядывались в линии, не замечая пришедшего Василия Юрьевича. Тот был молод, но уже сутулился и имел болезненный вид.       – Что ты рисуешь? – спрашивал он, улыбаясь, но взгляд его был тревожен. Женя пожал плечами, продолжая водить карандашом по бумаге. – Всё хорошо? Ты какой-то грустный.       Василий Юрьевич опустился на корточки перед ним и весело изрёк:       – Завтра вечером дядя Миша отвезёт тебя на аттракционы!       Лицо Жени переменилось. Он, тревожно сжав губы, отложил альбом в сторону и негромко, и даже как-то жалко, ответил:       – Я не хочу.       Василий Юрьевич нахмурился, но не обозлился, а с тенью задумчивой улыбки потрепал Женины волосы.       – Не говори глупостей. Это ты сейчас хандришь, а завтра будешь веселиться.       – А ты поедешь? – Женя поднял на Василия Юрьевича глаза, полные страха и надежды.       – Нет, я буду на работе.       Эрн замотал головой. Яркий свет зала затухал, образы плыли, и снова перед глазами появился сеновал. Юра голый лежал на расстеленной рубашке, сложив за головой руки, а подросток торопливо одевался.       – Всё нормально? – спросил Юра, лениво повернув голову в его сторону.       Мальчишка поднялся с пола и, будто нарочно отворачиваясь, чтоб не встретиться с Юрой глазами, коротко кивнул. Следом, на не гнущихся ногах, поспешил уйти. Наконец Эрн рассмотрел его лицо вблизи. Теперь зелёные глаза не были ни мутными по-пьяни, ни остервенелыми, предвкушающими надвигающийся ужас. Они жалко мигали, пока с ресниц солёными ручьями сбегали слёзы.       «Айшель, чёрт бы тебя побрал, почему ты не слышишь меня?!»       Эрн подался назад, прочь из ненавистного зала, и оказавшись в коридоре, наконец сумел прийти в себя. Там царила тишина и лёгкий, приглушённый луной, мрак. Эрн прикрыл глаза, но раздавшийся в конце коридора скрип двери заставил его снова подорваться.       Он был уверен, что жизнь покинула «Коммуну» до утра, значит, странные видения продолжались. Пусть те были до жути неприятными, но Эрн знал: призраку не навредить. Ничто из того, что он увидит, не убьёт его.       Мёртвого не убить.       Он последовал в туалет, где горел свет. Все кабинки, кроме одной, были закрыты. Эрн не чувствовал тревоги, видя чьи-то ноги, и не дёрнулся, когда дверь распахнулась и в проёме показалась знакомая рыжая голова. Это был Женя. На вид ему было лет пятнадцать. Бледный и шатающийся, он повалился на дверь, но под тяжестью его тела она с грохотом врезалась в соседнюю. Не удержавшись, Женя упал на пол и залился смехом.       Эрну весело не было. Он видел остатки на крышке унитаза белого порошка и кредитную карту. Женя продолжал смеяться, закрыв рукой глаза. Ворот его кофты был сдвинут, и на плече показались бордовые пятна. Эрн оглядел Женю с исхудавших ног до рыжей головы и тяжело вздохнул: он уже видел это, и видел неоднократно, пока тот был подростком. Осознание горькой пеленой обволокло разум: прежде незамеченные засосы злостно багровели на юной коже. Чем дольше Эрн смотрел на них, тем громче разражался смех, пока по Жениным щекам стекали слёзы.       Не в силах больше наблюдать за происходящим, Эрн покинул туалет. За годы, проведённые в «Коммуне», он наблюдал Женино взросление. Он видел его разным: грустным мальчиком, отмечавшим дни рождения лишь в кругу родителей, взбалмошным подростком с пагубными пристрастиями, и взрослым мужчиной с улыбчивой маской на лице. Без злобы Эрн называл Женю обаятельным лжецом. Ложь его заключалась в попытках отравить, спрятать, заглушить до безумия красивую душу. Врал Женя долго и врал всем. Всем, кроме Айшель.       «Да почему же ты не слышишь меня?!»