Театр потерянных душ

      Свадьба действительно прошла в «Коммуне». Это было невероятно пышное, ослепительно-белое торжество. Зал на втором этаже виделся миражом, который растворится в дыму в момент веры в него. Айшель, проходя мимо, тревожно вздрагивала, не понимая до конца, что произошло там прошлой ночью. Неизвестность эта пугала, и руки сами непроизвольно тянулись в карман за пачкой сигарет, но там лежала лишь одна карта, как оберег – карта, изображающая обнажённую девушку, парящую в лазури. Надпись внизу гласила: «Мир».       Никогда прежде Айшель не верила в обереги. Однако прошлая ночь — то ли это был кошмарный сон, то ли ещё более страшная реальность, — перевернула всю привычную картину вещей. Проснувшись утром, она больше не видела души. Чувство страха охватило её: таким пугающе новым оказался мир, который прежде ей оставался недоступным.       «Выходит, всё это было взаправду? – спрашивала себя Айшель, накидывая на плечи вязаный кардиган перед выходом на улицу, но вдруг остановилась у двери, ощутив, как мокнут ладони. – «Или всё же сон?»       Этим же утром Айшель узнала новость, которая в течение всего сентября тайно жила в ней самой, но теперь, обличённая, не могла не пройтись роком по судьбам её носительницы и Жени.       На улице Айшель увидела курящую женщину, стоявшую к ней спиной. То была высокая, тонкая, острая женщина с короткими пепельными волосами. Она обернулась на звук шагов Айшель и, приподняв густые брови, сказала:       – О, Айшель, а я только подумала о тебе, – это была Селин. Статная женщина со свежим, как у её матери, лицом. – Хочешь, вместе покурим?       – Нет, спасибо, – Айшель потупилась, встав рядом. На мгновение она ощутила лёгкую тошноту от запаха табачного дыма. – Хотела спросить, вы надолго приехали?       – Всего лишь на неделю. А жаль! Мне очень нравится Москва, – Селин улыбнулась, и лицо её стало совсем молодым, вне времени. – Москва мне напоминает об отце. Такое чувство, словно он жив и ждёт нас всей семьёй в ресторане.       На мгновение Айшель показалось, что она чувствует душу Селин: её порыв звенящей, светлой грусти, и вкрадчивые движения. Это чувство стало до того ярким, что показалось даже, что не нужны глаза – их можно закрыть – они не найдут того, что знает дух.       – Извини, Айшель, я не должна была этого говорить, иначе ставлю тебя в неловкое положение. Просто... А почему ты не хочешь курить?       – Вам надо выговориться. Не беспокойтесь: говорите всё, что считаете нужным, – прежнее сожаление о невозможности видеть души отпало, как и страх перед этой «слепотой».       Айшель, взволновавшись, хотела лишь слушать Селин и чувствовать, как та вся раскрывается, расцветает, и замечать за собой, как внутри, в области живота, торжествовало таинственное тепло.       – Я просто расчувствовалась... вот, когда ты вышла, показалось, что он так близко. Что это именно он идёт ко мне, – она вдруг замолчала, осторожно тронув ладонью плечо Айшель. – Смешно это прозвучит, наверное: а ты ведь на него похожа даже больше, чем мы и Искандером, хотя мы его дети. Даже не на свою тёзку, нет... Когда ты стоишь рядом, я чувствую его.       Чёрные глаза Селин заблестели от слёз. Айшель обняла её и наконец прикрыла веки. В голове царила потрясающая тишина. Ни единой мысли! В миг этого великолепного штиля Айшель особенно ясно ощутила, как роднятся души.       Двери в ресторан распахнулись, и оттуда вышли Женя и Лале под руку с младшим своим сыном – Искандером.       – Дорогие мои, всё у вас хорошо? – спросила Лале, мягко улыбаясь.       В компании своих детей, а также Айшель и Жени, она была совсем маленькая. Но до чего же страстно горели её глаза, так сильно, по-девичьи. Встретившись взглядами с Айшель, она заулыбалась ещё шире.       – Да, мама, всё в порядке, – Селин незаметно смахнула слезинку и повернулась к матери: – Мы уже уезжаем?       Лале кивнула и обратилась к Айшель и Жене:       – Спасибо, что пригласили нас сюда. Я так боялась возвращаться в Москву, а сейчас, когда побывала в «Коммуне», будто снова молодая, красивая, влюблённая. Ах, если бы Эрн это всё видел.       – Уверена, он это видит, – тихо произнесла Айшель.       Взгляд Лале, такой живой и яркий, который излучал такую немыслимую, непокорную времени и разлуке любовь, устремился на Айшель. Она взяла обе её руки и, придыхая, промолвила:       – Да, детка, ты права.       Женя и Айшель пообещали после рабочего дня отвезти гостей из Баку в дом семьи Алиевых. Дорога, хоть и дальняя, промелькнула незаметно за разговорами. В особенности общительной была Лале, расспрашивая и Женю, и Айшель об их жизни. Когда добрались до назначенного места, они выпустили из машины Лале, Искандера и Селин, а сами остались в салоне, пообещав позже прийти в дом и рассказать важные новости.       – Я весь день жил с уверенностью, что всё произошедшее ночью – один большой сон, – начал Женя после недолгого молчания. – Что Стефан никакой не... ты поняла меня. Пока мы разговаривали перед моим уходом, он вёл себя так, будто ничего не было. Но именно он вручил мне это.       Женя вытащил из-под сидения крупную подарочную коробку, обитую красным бархатом и с тонкой вышивкой золотистых полос. Глаза Айшель тревожно бегали от открывающейся крышки до Жениного лица, которое оставалось непоколебимо серьёзным.       Внутри коробки находился фонарь, вылитый из бронзы. Внутри стеклянных окошек, на месте свечи, находился бумажный свёрток, сжатый чёрной атласной лентой.       – Ты читал, что там написано? – робко спросила Айшель, невольно поёжившись.       Женя отрицательно мотнул головой. Поставив коробку на пол, он обнял Айшель, и обнял крепко. В объятиях та успокоилась.       – Что бы там ни оказалось в письме, я с тобой, – он улыбнулся и тронул губами уголок рта Айшель. – Пойдём лучше в дом, а то нас там заждались.       Айшель расслабленно выдохнула. Глядя в Женины глаза, она согласно кивнула. Женя помог ей выбраться из автомобиля, открыв дверь, а затем повёл за руку к калитке.       А текст письма в свою очередь гласил:

«Уважаемые Евгений Васильевич и Айшель Исмаиловна!

Для меня и для всей моей семьи было большой честью познакомиться с вами. Пожалуй, давненько мы не видели столь грандиозного представления, что устроили вы прошлой ночью. Я не имею права раскрыть вам подробностей всех прошлых наших актёров, в том числе судьбу Эрнеста Охаровича. Знайте одно: идя сквозь тьму, не бойтесь споткнуться, получить синяки. Следуйте за светом фонаря – и будет даровано вам спасение. Вы подарили спасение вашим друзьям и душе, потерявшейся в летах. Гордитесь этим подвигом! Гордитесь своей судьбой: вы нашли друг друга.

С. Белиал».

***

      Октябрь был пьянящий и свежий. В вихре, несущем листья, хотелось искупаться молодым, связанным отныне навеки, душам. Спустя месяц после торжества у Белиалов, Женя и Айшель тоже решили пожениться. Пышной свадьбы согласились не делать: собрали лишь самых близких на заранее подготовленной для праздника крыше «Коммуны». В чарующем блеске золотистых гирлянд все сидели, согретые красотой и нежностью вечера. Белело лишь платье Айшель, испещрённое кружевом. С той странной ночи, когда Белиалы отыграли свадьбу, она больше ни разу не видела души.       Заходя сейчас в дом, Айшель в который раз убеждалась, что жить отныне приходится заново. От этой мысли по спине прокатилась волна мурашек. Однако вмиг из сердца, как из жерла вулкана, разразилось тепло: на её талию легла Женина рука.       Они встретились взглядами и так долго молчали, стоя в прихожей. Айшель осторожно улыбнулась в ответ на Женино сосредоточенное лицо, как вдруг ахнула. Женя подхватил её на руки и понёс в спальню.       – Ты чего кричишь? – спросил он, усмехаясь.       – А ты чего так неожиданно?       – А ты мне что, не доверяешь? – он остановился в проёме, глядя в глаза Айшель, как бы выжидая ответа, но его не последовало. – Я, кстати, стих вспомнил. Хочешь прочту? – поймав взгляд, искрящийся задором, продолжил уверенно: – Покроется небо пылинками звёзд, и выгнутся ветви упруго. Тебя я услышу за тысячу вёрст, – тут запнулся и сказал уже робее и тише: – Мы — эхо, мы — эхо, мы долгое эхо друг друга. Мы — эхо, мы — эхо, мы долгое эхо друг друга.       Женя осторожно положил Айшель на кровать, а сам лёг сбоку.       – Что там дальше? – спросила Айшель мягко и укрыла себя и Женю белоснежным кружевом фаты, образуя сияющий купол.       – И даже в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга, я знаю, с тобой не расстанемся мы, – говорил Женя заворожённый: до того красиво белый цвет отражался на сияющей коже Айшель, и губы улыбались мило, но уверенно, по-родительски тепло. – Мы — память, мы — память, мы — звёздная память друг друга.       Айшель придвинулась ближе: тело взволновалось от сильного, жгучего напора нежности. Хотелось прижаться вплотную, чтоб в объятиях сплелись воедино клетки кожи, а кости сломались под любовным натиском. Чтобы не было никаких расстояний. Чтобы было единство, вечное единство, в котором теперь сплетались их души.       – Я... хотел тебе сказать. Так волнительно было делать это прилюдно, думал, сейчас будет проще, – Женя нервно сглотнул. – Ты будешь самой счастливой женщиной. И я знаю, что для этого делать. Наш ребёнок... У него уже есть прекрасная мать и будет отец, который ради них двоих свернёт горы. Я так нелепо выгляжу, наверное, но стараюсь говорить от всего сердца, – вдруг замолчал, опустив глаза, а затем добавил шёпотом: – Потому что очень тебя люблю.       Не выдержав больше, Айшель кинулась к Жене и, обняв со всей силы, принялась исцеловывать его лицо. Тот смеялся, покорно подставляя голову под ласки. В белоснежном куполе фаты всё это казалось призрачным – будто вот-вот из-под губ ускользнёт бархат кожи. Но Женя держал Айшель в своих объятиях крепко, тоже боясь потерять. В этом жесте было столько радости встречи, будто спустя годы разлуки; столько упрямой нежности, рвавшейся из сердец, что у обоих перехватывало дыхание. Айшель, припадая к Жениным губам, стойко чувствовала: как бы ни сгущалась тьма вокруг и сколько бы ни пролилось слёз, потерянной она не будет никогда.       – Я тебя тоже очень сильно люблю, дорогой, – ответила она, едва находя в себе силы отдышаться, глядя в Женино спокойное, доброе, хранящее мудрость веков, веков ожидания любви, лицо.       Лицо, которое она отныне клялась помнить вечность. То лицо, что сияло тихой радостью и чьи мысли были понятны и взаимны: нежность эта будет длиться за пределами двух мимолётных человеческих жизней.

***

      Патриаршие пруды полыхали золотистой россыпью октябрьской листвы. Вечер был тихим и нежным. Казалось, даже тёплым, слишком тёплым для середины осени. Делая вдох, Маша чувствовала, как в груди разрастается тепло. Оно парализовало тело, наполнив каждую его клеточку истомой. В просторном мужском пиджаке Маша чувствовала себя свободной. А как же легко дышалось без брони! Как хорошо было без страха и стыда положить на чужое плечо свою голову.       Маша с Антоном сидели на лавке прямо напротив пруда после завершения торжества Жени и Айшель.       – Чего ты такой радостный? – спросила Маша, сладко зевая.       Антон сидел рядом с ней, широко улыбаясь, и зеленовато-карие глаза его светились тихим, бесконечным счастьем. Маша понимала причину этого счастья, но до жути стеснялась себе в том признаться.       Антон засмеялся, глядя в сонное Машино лицо, и ответил решительно:       – Моя мечта сбылась! Мне всегда твердили, что после исполнения заветных желаний чувствуешь себя проигравшим. Что сильно мечтать о чём-то нельзя, иначе разочаруешься. Как же они ошибались! Я ведь... я ведь такого прилива сил никогда в жизни не чувствовал.       Маша улыбнулась Антону и тронула губами его щёку. Тот, в свою очередь, прижал её к себе.       – Я тебя люблю, – прошептала Маша и сама удивилась лёгкости, с которой она переборола трепет в сердце, произнеся эти слова и получив в ответ тёплое: «Я тебя тоже».       Вдалеке раздались шаркаюшие шаги. Вдоль воды шли пожилые мужчина и женщина, ведя друг друга под руки. Женщина ужасно сутулилась, с каждым шагом всё сильнее склоняясь к земле, и ворчала что-то невнятное. Удалось расслышать лишь обрывок её фразы:       – Самое главное ты им забыл сказать!       Старик улыбнулся, но, взглянув почему-то не на спутницу, а на Машу и Антона, сидящих на скамье, изрёк, блеснув в полумраке вечера чёрными, как уголь, глазами:       – Ничего страшного, увидимся ещё, – и улыбнулся.