say yes to heaven

      Ножка бокала приятно холодит дрожащие пальцы, а вино по его стенкам скользит как-то по-особенному красиво. Кэйа всматривается ещё раз и теряется взглядом где-то впереди, среди покрытых ночным мраком деревьев. В голове снова всплывают слова — колкие, брошенные вскользь. «Я прошу тебя, не морочь мне голову». Чужие глаза выглядели до того устало, что Кэйе очень хотелось забрать его с собой, коснуться и просто побыть рядом. Пусть и без слов, постоянно застревающих в горле, пусть и без взаимности и простой ясности.       Кэйа медленно кивает самому себе: Альбедо прав, это всё не так уж и важно. Все его слова о чувствах не так уж и важны. Тем более, что они его. Тем более, что теперь Альбедо знает. Знает о постоянно замирающем сердце, невыносимом желании коснуться и почувствовать рядом.       Возможно, ему и правда стоило оставить всё, как было: чувства колкими шутками, а слова — всегда недосказанными. Но он правда пытался! Терпеть то, как сильно сжимались все внутренности от одной только его улыбки, было почти невыносимо и не почти приятно. А ощущение холода светлой, почти белой кожи на своей невесомым шёлком — благословением.       Когда Кэйа замечает, что начинает светать, он бросает рассредоточенный взгляд куда-то вниз, на смазанную улицу. Вино на языке почему-то чувствуется солёными слезами.

~

      Кэйа не помнит, как заснул, и поэтому, едва разлепив глаза, не сразу понимает, где находится. Кровать привычно мягкая, а подушка под головой — почти деревянная.       — Дилюк? — хрипит он, пока трёт пальцами лицо. В ответ не слышится даже привычных нравоучений, не то что ругани, и Кэйа настораживается.       Лениво приоткрыв глаз, он скользит рассредоточенным взглядом по комнате. «Темно, — думает он, — шторы были открыты». Осознание ударяет резко и больно — изнутри, у самого сердца. Дышать становится тяжелее, пальцы холодит уже знакомое волнение. Прохрипеть его имя у Кэйи не выходит — он точно знает, что голос дрогнет, — поэтому он лишь с силой хватается за холодную простыню.       Для хоть какого-то продолжения банкета, пусть и не приятного, он осторожно всматривается в темноту спальни ещё раз и с облегчением выдыхает: никого. «Значит, — заключает Кэйа, — приходил». От одной мысли об этом внутри снова противно тянет.       Спустя какой-то нескончаемый поток размышлений и размусоливаний одного и того же — отсутствия взаимности, но присутствия принятия и до того явного сожаления в чужих глазах, что каждый раз блевать тянет, — Кэйа слышит, как дверь спальни тихо щёлкает. А затем кто-то очень знакомо вздыхает, и его сердце снова замирает. Он искренне надеется, что скоро оно остановится насовсем.       — Ты как? — тихо спрашивает Альбедо. Кэйа внимательно следит за тем, как он присаживается на пол у изголовья кровати и шумно вздыхает. От него пахнет какими-то травами, а взгляд как всегда уставший — значит, снова до утра проторчал в лаборатории, думает Кэйа. А затем все мысли разом испаряются, стоит Альбедо привычно скользнуть пальцами по тыльной стороне его ладони.       — Нормально. — С ответом получается как-то совсем сухо — совсем не так, как хочется с ним. С Альбедо ему хочется мягко, осторожно и ненавязчиво. Последнее у него получилось… почти.       — Прости, снова… — Альбедо тяжело вздыхает, всё это время рассматривая что-то внизу. Что-то, что тоже важнее чувств и хотя бы фантомной ясности. — Сахароза просила помочь ей ещё на прошлой неделе, а сегодня как раз выдалось время. — Он ловит взгляд Кэйи своим, всматривается долго, проницательно. Кэйа, кажется, даже дышать забывает и тупо пялится в ответ. — Почему ты… — Альбедо не договаривает и прикусывает самый край губы, ощутимо мажет взглядом по его лицу и трёт пальцы друг о друга — волнуется.       Кэйа останавливает себя от того, чтобы привычно сжать его руку в своей, прильнуть ближе, почувствовать его тепло — хотя бы физическое. Его бесит, какой Альбедо: мягкий, тактичный, понимающий, но никак не чувствующий. Бесит так, что хочется кричать.       — Я услышал тебя… тогда, — негромко начинает Альбедо, скользнув ледяными кончиками пальцев по его костяшкам, а затем и по фалангам пальцев. Кэйа ощущает, как руки леденеют. — Прости меня.       А затем начинают мелко дрожать. Сердце отмирает, а дышать снова становится чуть легче. Внутри всё ещё гадко и уже даже не больно.       — Тогда… — Кэйа с трудом сглатывает ком в горле. — Зачем это всё было?       Альбедо молчит и даже не смотрит. Морозить начинает всё тело. Кэйа всё ещё надеется на своё сердце — что оно наконец поймёт, что пора прекращать… это всё.       Слабо нахмурившись, Кэйа выдёргивает ладонь из-под его пальцев. Дышать получается глубже.       — Почему ты… — Кэйа давится последним неровным вдохом. — Почему так мил со мной? Почему не отталкиваешь, а отвечаешь, приходишь ко мне, спасаешь? — Он приподнимается на локти и смотрит на его лицо — теперь прямо, холодно.       — Я думал об этом, — говорит Альбедо уже громче, цепляется за его взгляд своим и подаётся ближе. — Прекрати думать, что я играю с тобой!       Кэйа, насупленный и готовый ругаться, теряется. Альбедо громко вздыхает и хмурится.       — Я… Мне нужно было точно понять, что со мной происходит. — От того, каким вкрадчивым тоном он говорит, Кэйа успокаивается. — Для этого потребовалось время, — его пальцы снова цепляют ладонь и почти не обжигают — не чувствуются, — прости.       Кэйа тупо пялится на то, как мягко Альбедо переплетает их пальцы между собой. Реальность внезапно теряется, уходит из-под ног (в его случае — кровати) и оставляет только их двоих наконец-то вместе, наконец-то рядом.       Альбедо, решительно сглотнув, сильнее сжимает его ладонь и придвигается ближе. Его касания на лице Кэйа чувствует фантомными, словно во сне, снившемся ему давным-давно.       — Что ты там мне говорил? — тихо спрашивает Альбедо. Тепло его тела Кэйа тоже чувствует словно в первый раз — удивляясь, что он вообще существует.       — Что люблю тебя, — так же тихо отвечает он. Взгляд почему-то скользит с его губ на глаза и обратно — и те и те слабо ухмыляются. Внутри теплеет. На выдохе он спрашивает: — А ты?       Впервые за долгое время Кэйа чувствует, как на глаза наворчаиваются слёзы — не те, которые долго отравляют изнутри, но не выходят. Настоящие.       — И я.       Губы Альбедо словно дают немое разрешение не сдерживаться, чувствовать и любить. И поэтому накрывают его, согревая.