Бронзовые значки.

Противный жёлтый свет сочится сквозь мутный, когда-то белый плафон-ракушку горизонтальной люстры. Золотая моча проливается уродливыми пятнами на закоптившуюся потолочную плитку, местами давным-давно треснутую. Едкий белый дым особенно болезненно воспринимается при таком мерзком свете. Инга жмурится и посильнее кутается в сбитое, тонкое одеяло — из открытой форточки снова подуло холодом. Стоял уже конец ноября, а заклеить деревянные окна советской квартиры руки у её хозяина никак не доходили — всё в бегах: то на соревнованиях, то на срочных сборах, то нормативы на золотой значок ГТО принимает. Четыре часа дня, начинает смеркаться, воздух холодеет, заставляя ежиться в тонкой, износившейся зимней куртке, а он сидит в душном спортзале на заскабленной, полуоблезшей зелёной лавочке, пытаясь сосчитать количество недоотжиманий за минуту. Однако минута уже давно прошла, и его мысли заняты далеко не девчонкой-медалисткой, жаждящей пятёрку в полугодии. Из единственно-возможного открытого окна сильно подуло, обдав его спину. Да, олимпийка тоже отжила свой век. Пора бы сменить, да всё никак времени нет вырваться в заснеженный центр с его привычными, стабильно снующими туда-сюда бабушками с наполненными базовым продовольствием авоськами и щелкающими семечки прямолинейными бабами-торгашками, которым давным-давно осточертели все эти выцветшие мужские трусы и этот задрипанный вагончик, но их держит далëкая девичья мечта: в один прекрасный день из облезлого, ледяного трамвая выйдет новый русский с огроменным состоянием, и нимб над его головой озарит ярким солнечным светом живущий в сущем мраке город. Да, пора бы. Да всё никак. Смиловавшись, он в очередной раз нарисует чернилами из воздуха эту пятёрку и отпустит очередную несчастную умницу-медалистку, предварительно выслушав сотни хвалебных од из её уст, звучащих как счастливые визги девчонок исключительно со шпильками в головах, закроет ветхую, из старого ДВП дверь своей обители, зайдёт в слабоосвященную, с душным от запаха ног учительскую раздевалку, накинет на плечи износившуюся зимнюю куртку, выйдет на улицу и закурит в долгом ожидании вечернего трамвая. Руки снова окоченеют от сильного холода, крепчающий мороз снова заставит нежную кожу растрескаться до крови, тонкой змейкой сочащейся по костяшкам. Дым снова будет нагнетать, а не расслаблять, оставляя противный земляной привкус на языке и долгое, мерзкое нытьё в желудке. Трамвай снова приедет через 20 минут, кажущихся вечностью. В нём снова будет холодно, сиденья снова отторгнут его тело ледяной поверхностью, и он снова будет ехать до конечной, изредка поглядывая в окна — панелька сменяется аналогичной панелькой, и не более. И так каждый день. В абсолютно точной последовательности. Белый пододеяльник уже давным-давно не белый: жёлтые — последствия ржавой воды — круги расходятся во все стороны от дырявого ромба-центра, из которого виднеется голубое, со сбившемся пухом одеяло. Последний пепел сброшен — окурок приземляется в пепельницу, снова замаравшую ему пальцы. Бесшумно чертыхнувшись, он слюнит их, ощущая, как сосёт под ложечкой от всей этой обстановки. — Какие же всё-таки кретины в твоем классе, — усмехается он, скользя рукой по пододеяльнику — вытирает. Инга, продолжая поглаживать его гладкую, белую грудь, лежит на его худощавом плече и смотрит на него из-под длинных, завитых ресниц. —Саш, ну не говори так. Многие действительно стараются. «Саш». Вот так вот просто. Нежно. Ласково. «Саш». Только она умела произносить краткую форму его имени так, что доводила его до умопомрачения и одновременно с этим вызывала сотни тысяч мурашек по телу от безумной нежности, звучащей в её хриплом от ранней дружбы с сигаретой, но таком мудром и твёрдом, уверенном голосе. — Мне бы в центр выбраться, сменить юнифу, — он задумчиво потрогал подбородок, рассматривая древний, ветхий, облезлый шкаф. Затем неожиданно прижал хрупкие плечи Инги к себе и медленно повернул голову к ней: — Сможешь вечером в пятницу? Утвердительный кивок. Она всегда с ним соглашалась. Она понимала его без слов. Он часто признавался себе, что никогда бы не связался с «училкой», не будь она той самой женщиной мечты — понимающей, любящей, умеющей успокоить и усмирить одним лишь взглядом тёмно-карих глаз. И он слушал её. Каждый её совет, наставление, нравоучение. Она была его отдушиной. Его любимой женщиной. Никому бы и в голову не пришло, что этот деспот в её руках превращается в осторожного, неопытного подростка, краснеющего при каждом прикосновении. Никто бы никогда не поверил, что эта холодная, продуваемая сквозь щели деревянных окон, старая, загруженная лишним, поломанным и облезлым хламом квартира в панельке на краю города может стать обителем пылкой страсти, чуткой любви и юношеской нежности. Тем более между ними: им — противным, худощавым, высоченным сероглазым исчадием ада, вечно недовольным, злым и огрызающимся, — и ею — холодной ко всему, замкнутой, повернутой на книгах и Цое. Холодный воздух смешивался с его одеколоном. Его аромат дурманил Ингу, сводил с ума, закатывая чёрные кристаллы глаз под тонкие, бледные веки. Он пах пряностями и каким-то африканским деревом. Инга вновь прошлась острым носом по его тонкой, со множеством мелких родинок шее, глубоко вдыхая его запах. — Невероятный, — томный шёпот, и пухлые губы касаются потрескавшихся. Осторожный, но полный страсти и стихийного чувства поцелуй. Тонкие пальцы их рук скрещиваются, лаская друг друга плавным трением и теплом. Она чувствует шершавость под подушечками. — Болят? — Пощипывают. Нагнувшись к полу, Инга пошарила по дну рюкзака в поисках крема. Никто бы никогда не поверил, что Александр Константинович, лидер всех спортивных мероприятий, известный как самый жесткий и острый на язык тренер, не знающий жалости и помилования, может вот так вот просто, с любовью в серых глазах наблюдать, как белое вещество густой консистенции плавно и нежно втирается в его потрескавшиеся тыльные стороны ладоней. — Я люблю тебя, — внезапно говорит он. Она дёргается, отрываясь от своего дела, поднимая на него глаза. Улыбается. Искренне. Как ребёнок. Его лёд таял стремительно быстро. Оказалось, что его сердце вовсе не каменное, а пылающее, полное жизни и сил. Это удивляло и радовало. Он менялся. Расцветал на глазах. Глубокие раны прошлого быстро затягивались, не оставляя ни малейшего намека на уродливый шрам. Всё его нутро благоухало вишневым садом, отражаясь во внешнем виде.