Limbo

      Он был исцелением. Сплошным светлым пятном надежды во все самое лучшее. Чем-то таким светящимся изнутри, как тот самый избитый конец тоннеля, куда ты бежишь в слепом болючем спасении.       Казалось, что там хватит места всем. Но Джисон хотел эгоистично заполнить этот свет в одиночку, как воздух заполняет комнату, распирая собой стены и вылизывая даже крохотные трещины в побелке.       В Минхо хотелось забиться и гнить. Но он ведь не даст — гнить.       Джисон знал, что он про саморазрушение. Про что-то такое ломающее, драматичное до рвоты, до желчи, вытекающей из желудка битыми ударами по венам. Чтобы руки тряслись в агонии. В противовес своей улыбке во все тридцать два и глупым громким выкрикам. В противовес десяти слоям мнимой самоуверенности и мощной броне харизмы. В противовес даже его собственным чувствам и желанию быть счастливым.       Не хотел он быть счастливым, если честно.       Минхо был спокойным исцелением. Джисон был эпилептическим припадком с претензией на театральный флер дешевой драмы.       Его от себя тошнило.       А Минхо — он как будто гребаный маяк. Стоит — и светится. Смотрит — и лучи из глаз прочерчивают дорожку сквозь океаны отчаяния. И выбора не остается. Идешь за этими лучами. Он ведь не заставлял идти — и это было самое гадкое. Если бы заставлял, можно было бы искорючиться, шипящим под кислотой отродьем устроить жертвенную истерику о ненужном спасении, обязательно со зрителями и маскарадом — чтобы реально проблеваться внутрь себя, изворачиваясь на полу в слезах и конвульсиях, как иссыхающая гусеница, на которую вылили щелочь. Красивое получилось бы шоу. Достоверное. В первую очередь — для себя самого.       Но Минхо не заставлял. И это было самое гадкое. Он уже говорил об этом.       Потому что Джисон шел за этим светом сам. Добровольно.       Шел — и сворачивал, не доходя нескольких шагов. Просто замедлялся на подходе, поджимал губы и пятился.       Потому что не хотел исцеляться.       Потому что до дрожи хотел спасения.       Когда он разворачивался и испуганной нуждой бежал назад, в свою уютную берлогу, сотканную тысячей дешевых молитв и пресыщенных вздохов, просто провожал взглядом-лучами, выстилая светом путь даже туда, чтобы Джисон не споткнулся.       Минхо гребаная путеводная звезда. Даже больше — тот самый единственный фонарь в холодной темной ночи, когда ты идешь наугад и не видишь собственного носа.       Джисон молился и проклинал, проклинал и молился.       Лежал на теплых коленях Минхо в серых спортивках после сто-миллиард-тысячной репетиции, смотрел на его отражение в зеркале зала для практик, мешал клятвы о верности и порчи вперемешку.       Едва ли не на латыни.       Хороший язык. Священный. Как раз для Минхо.       Минхо не знал, о чем думает Джисон — Джисон был уверен. Но все равно оторвал взгляд от телефона и встретил его в зеркале.       Улыбнулся, выстилая дорожку из света. Сначала робкую, просвечивающую насквозь, открывая бездну космоса под собой. А через секунду взгляд теплеет, нежным сверлом ввинчиваясь Джисону через зрачки до самого мозга — боже, — и дорожка пересвечивает собой звезды ледяного нутра.       И Джисон улыбается в ответ. Устало, как наркоман после приступа ломки, ловя отходы.       В принципе, так оно и было. Джисон тот еще торчок. Такой же измученный собственным бессилием и упорством.       Минхо ничего не говорит. Только моргает медленно, чтобы свет его глаз не рябил, и снова опускает взгляд в телефон. Джисон провожает движение его ресниц и молится проклятиями, почти умоляя о смерти.       На фоне голос Чана — наставнический, отеческий. Он что-то говорит Сынмину, кажется, что-то о той самой блядской части, которая никак не получается у него в дэнс-брейке, и в его голос, если честно, иногда хотелось завернуться. Но без молитв.       Чан теплый, но не светит для Джисона.       В отличии от Минхо.       Минхо поднял голову в заинтересованности — вслушался в разговор мемберов, как только понял, что у кого-то проблемы, и с чуть приоткрытыми губами водил взглядом от одного к другому.       Джисон подумал, что он напружинится. Так и произошло. Он ведь знает: хен пойдет помогать. Он же хен.       В нем места хватит для всех.       Джисон не противился. Заранее заерзал, сползая с колен на изъюзанный диванчик зала дэнс-практики, и умостил голову на ладони.       Хоть какая-то замена ушедшему теплу. Хоть и фальшивая.       Саморазрушение греть не умеет.       Минхо своей смешной семенящей походкой подошел к мемберам, и у Чана загорелись глаза, потому что никто не поможет в хоряге лучше Минхо.       Потому что никто из них больше не умеет заботиться так скрытно и ненавязчиво.       Диван рядом прогнулся — это Хенджин приземлился у согнутых ножек Джисона, бесцеремонно наваливаясь на них боком с отдышкой.       Джисон не против. Он любит Хенджина. Он всех мемберов любит. Искренне.       Хоть какое-то ощущение правдивости. Хоть что-то в нем без обмана и попытки сломать все, до чего дотронешься.       Хоть какая-то часть не прогнила.       Джисон не знал, стоит ли этому радоваться. Только ответил какой-то шуткой на фразу Хенджина, смеясь резонирующим хохотом, и затих, приклеив улыбку к Минхо, под счет повторяющего движения с Сынмином.       Джисон не верил в Бога, но иногда ему казалось, что Минхо — христианский архангел, свалившийся с небес на эту грешную землю, полную таких жалких созданий, как Джисон, просто по собственному ангельскому желанию облегчить чужие муки.       Мучая вместо этого самому.       Хенджин показал в телефоне какой-то мем про них — и Джисон посмеялся. Почти правдиво, почти искренне, почти долезло до сердца. Немножечко не хватило.       Жаль.       И эту ложь тоже жаль.       Вообще все жаль. И себя тоже жаль. И это так мерзко, если честно.       Жаль даже то, что Минхо пришлось встать, оставив Джисона без теплых колен под смятой щекой. Джисон немного нахмурился, потому что Минхо вдруг встрепенулся, отрывая пристальный взгляд от Сынмина, и метнул его в зеркало. На Джисона, конечно.       Согревая на расстоянии.       Оба улыбнулись почти незаметно и совсем ненадолго, потому что Сынмину сейчас нужен хен-главный-танцор-и-старший-брат, а Джисону нужно немного ломоты в теле и кислоты в желудке, чтобы почувствовать себя полноценным.       Джисону нужно страдать. Это его работа и предназначение.       Он саморазрушается.

***

      Хен целует его в висок почти материнской теплотой, и от этого так плохо, что хочется рыдать.       Ему снова не дают саморазрушаться.       А шло так замечательно. Джисон сидел в первом ряду пустующего зала своей подноготной, записывая очередную лирику, которая снова не войдет в альбом, потому что трираче он ее не покажет. Лидер у них понимающий, но принципиальный. Он откажется понимать и принимать его попытки выкромсать самого себя, снова начав разговор о терапии с психотерапевтом.       Джисон и так лечит свои панички. Работа вынуждает. И Чан со своим беспокойным открытым взглядом, вешающим его душу за крюки обязательством стать лучше и счастливее.       Минхо не вынуждал. Просто целовал в висок, зарывался пальцами в волосы и молчал, склонившись над рыдающим за столом Джисоном.       Минхо он тоже не хотел показывать тексты, но они лежали на столе открытые, только метни взгляд — и оглохни от криков о помощи, о ненависти, о жалости и усталости. Но Минхо не опускал взгляд на исписанные строчки, и Джисон знает, что нет нужды закрывать один из десятков блокнотов перед собой.       Минхо всегда был очень тактичным и уважительным к чужим личным границам. Входил только после того, как его позовут, наблюдая со стороны.       Джисон зовет. Сам того не понимая, просит ему прочертить дорожку из света, хватая хена за рукав и сжимаясь от того, как буйно бьются рыдания в груди, пытаясь покинуть тело через сжатые челюсти.       Минхо обнимает его свободной рукой и утыкается губами в темечко. Молчит.       Они сидят до тех пор, пока горечь в горле не проваливается обратно в желудок, и Джисон наконец может раскрутиться из этого узелка, в которое завязалось тело. Минхо растирает его затекшие плечи и нежно проводит по коже пальцами.       Джисон и в этот раз не добежал. Но был очень близко.       Они молча собирают вещи и уходят из зала для записи в их излюбленное ненавидимое место — в зал дэнс-практики на четвертом этаже. Как-то так повелось, что они всегда уходили в него, когда нуждались в священном уединении.       Предусмотрительно закрылись изнутри. Свет не включили.       Джисон впечатался в хена всем телом, спрятав глаза от колючей темноты зала в теплую темноту чужой кожи.       И взмолился.       Молитвой гравировал его шею; каждое касание губ — оттиск священных писаний. Каждый выдох ему в плечо — то самое аминь.       Ладони обхватили лицо Джисона, и он побежал-побежал-побежал между колких созвездий, на тот самый свет, который ему протолкнули в глотку.       Они целовались нечасто, еще реже — так сильно нуждались друг в друге.       Минхо тоже нуждался. Его пальцы ломались о горячую кожу Джисона, ломались о его одежду, но все равно скользили по складкам, подныривая под.       И Джисон бежал-бежал-бежал, так быстро, как только мог. Потому что правда-правда хотелось спастись. Правда-правда хотелось бросить себя в этот мерцающий рай.       И летели минуты, сталкиваясь и прилипая друг к другу, как снежный подтаявший ком вырастая в целый час.       За этот час молитв было вышептано — сотни. Короткие, длинные, оборванные и довершенные. Глупые и мудрые. Постыдные и великие.       А после исповеди Минхо протянул ему в кромешной темноте салфетки, и Джисон сначала промокнул слезы, а потом — все остальное.       За час мемберы навалили им целую кучу сообщений и три пропущенных. Они совсем забыли о том, что договаривались вечером провести ви-лайв с Чанбином и Феликсом. И плевать, если честно. Они все равно не в состоянии показаться на камеру, даже Минхо порядком измят и потерян, отдав слишком много сил Джисону.       Снова отложив его кульминационное жертвоприношение как утренний будильник.       Минхо — это не про жертвенность. Это про край, который нельзя перейти, потому что что-то останавливает. Это про веру и про надежды, светлые, но не слепые. Это про пальцы, вытирающие твои щеки, и едва приподнятые уголки губ. Это про что-то поднебесное и безукоризненно великое. Величайшее во вселенной, наверное.       Потому что только у Минхо хватает сил останавливать Джисона.       Потому что только ему Джисон позволяет себя спасать.       Потому что Минхо — про исцеление.