Как же я тебя сразу не разглядел

      — Глупый, глупый ребенок, маленький и наивный — таким Арсений видел Антона с самого начала их знакомства вплоть до сегодняшнего времени, когда этому «ребенку» уже минуло без малого тридцать лет.       Как только он дожил до этого возраста? — неоднократно спрашивал себя мужчина.       Детские, абсолютно детские совиные глаза, невинные кудряшки и ласковый характер — как он сохранил свой светлый образ за долгие годы изматывающей работы, вечных недосыпов и угрожающе мреющего на дне коварных будней тревожного выгорания. Глупый, беспечный, бесхитростный мальчишка, да и только.       Однако кричать на этого мальчишку во время съемок «Громкого вопроса» было почему-то особенно трудно, но это, должно быть, из-за его вечно жалобного оленьего взгляда — Арсений жалость не любил, для него она была по-ницшеански одним из худших зол, но то ли сохранившиеся на подкорке родительские заветы не обижать слабых, то ли нечто другое никогда не позволяло мужчине в полной мере изливать свой далеко не всегда праведный гнев на Шастуна. Но также существовало что-то, что в Антоне Арсения несомненно восхищало — какой бы неженкой парень не казался, его неизменные честность, открытость, доброта и удивительная стойкость к различным жизненным трудностям поистине подавали пример многим — светлая аура, исходившая от Антона, буквально была ему неограниченным пропускным билетом в практически любую компанию.        Арсений же так не мог и не хотел — грань между нужными ему людьми и мелкими не стоящими внимания колючками его холодная вежливость возводила с бессердечной незамедлительностью — в душе он был королем своего мира, а быть с королем имеют дозволение только подобные ему.       Антоша, Антоша… Друг. Абсолютный, близкий и незаменимый. Вместе с остальными импровизаторами оказавший колоссальное влияние на профессиональное и личное становление мужчины. Но почему-то именно с ним всегда было немного неловко оставаться наедине, именно с ним было так нелегко подбирать слова для беседы, именно на него Арсений боялся всякий раз бросать свой взор, так как опасался, что он тут же затмится восхищением — серые глаза просияют лазурью от тусклой петербургской мреди и найдут что-то истинно светлое в этом никогда не поддающемся мире.       Да и сам парень порой смотрел на Арсения так, как тому совсем не нравилось. Антоша любил умных и глубоких людей, людей с некой внутренней надломленностью, которые будто бы несли на себе тяжесть целого мира. Это Арсений смекнул сразу. Ищет что-то, чего самому не хватает, безмолвно сочувствует чужому одиночеству, восхищается стоической храбростью Арсения в защите собственной аутентичности и бог знает что еще.       Но всё это лишь смутные мысли, неоформившиеся догадки, покоящиеся на мутном дне бессознательного. Жизнь же идет своим чередом, не пересекая Арсения и Антона слишком сильно, не сталкивая две яркие и самобытные вселенные, ведь кто же знает, что из этого выйдет.       Уютные сцены их офиса, наизусть выученные коридоры, отсвечивающая золотом русая макушка.        Стряхнув с себя самолетную пыль и приведя ум и сердце в порядок приятно горчащим язык двойным эспрессо, Арсений ждет Стаса, который должен дать указания по поводу предстоящих съемок рекламной интеграции.       Сидящий рядом на диване Антон как всегда молчит, напряженно погрузившись в телефон. Всё обыденно рутинно, хладнокровно выверенно до кончиков пальцев.       Через мгновение в комнату входит Стас, коротко приветствует импровизаторов и неизменно убаюкивает своим размеренно-торопливым голосом:       — Значит так, ребят, у нас была по плану сегодня съемка интеграции для популярного психологического онлайн-сервиса, но одному из операторов пришлось срочно уехать, поэтому перенесем ее на завтра. Знаю, сценарий ебаный, но вы знаете, какой у нас всегда форс-мажор на съемках. Кстати, по поводу последнего, раз уж вы здесь вдвоем, то как раз сегодня порепетируете вместе, чтобы завтра мы пораньше начали, договорились? Здесь всё просто — Арсений похититель, Антон — жертва. Небольшой диалог с угрозами, минимум экшена и непосредственная подводка к рекламируемому сервису.       — Окей, Стас, принято. — в голосе Антона сквозит мало энтузиазма, но таковы реалии съемочных будней и он лишь терпеливо с ними соглашается. Арсений ограничивается молчаливым кивком и вскоре продюсер покидает их, оставляя наедине с невысказанным недовольством провести остаток дня лишь скучно отрабатывая сценарий.       — Давай тогда ознакомимся с текстом, а потом порепетируем по ролям вместе? — осторожно предлагает мужчина нахохлившемуся как маленький воробушек парню.       За окном февраль, но зимнее рахитичное солнце решило щедро одарить ясное молодое лицо своим участливым светом, а зеленые глаза замерцать особенно мягко. Очередная безразмерная голубая футболка укутывает хрупкое тело в уютный кокон, а бесконечно-длинные ноги беззащитно жмутся друг к другу, словно их обладатель боится какой-то неведомой опасности.       — Да уж, вот кому точно возраст не страшен — подумал про себя Арсений, вглядываясь во всё такие же свежие и юные, как и много лет назад, черты.       — Хорошо, Арс, минут через двадцать-тридцать тогда начнем — тихо ответил Антон, уже усердно бегая глазами по печатному тексту.       — Я по своим репликам прошелся, что-то даже запомнил, если ты тоже, то можем тогда уже порепетировать, в принципе. — повернулся мужчина по прошествии около получаса к Антону.       Погруженный в чтение парень осторожно поднял на брюнета блестящие агатовые глаза и кивнул, а затем сделал то, что Арсений почему-то упустил из виду при изучении сценария, но вид чего заставил его нервно сглотнуть.       Он встал на колени.        Медленно, неотрывно глядя на Арсения, словно специально провоцируя мужчину на то, что он так старательно в себе прятал.       — По сценарию же я связан и на коленях — тихо пояснил свои действия Антон, несмело заглядывая в голубые глаза, в которых плескалось какое-то странное и абсолютно чуждое сложившейся ситуации волнение. Но Арсений не был бы собой, если бы не взял себя быстро в руки и не начал говорить наизусть (спасибо отточенной долгими годами актерской работы памяти) свой текст.       Они действовали как всегда слаженно, с той живой яркой искрой, которая всегда загоралась при взаимодействии этих по-разному харизматичных и многогранных людей. Оба импровизатора были довольно хорошими актерами, когда дело касалось изображения каких-либо эмоций и почти с первого раза могли настроить действие на нужный лад.       Отрабатывая с Антоном очередную реплику, Арсений не мог не отметить, одновременно проклиная себя за такие нездоровые мысли, как же ему шла роль жертвы, эта абсолютная беспомощность и растерянность так подходила его мягкой податливой натуре. Ему бы грубый кожаный ошейник на тонкую шею и настоящие веревки на изящное тело — Арсений был уверен, получилось бы просто загляденье.        Видя, как загорается зелень глаз при взгляде на него, брюнет в самых темных и зловещих закоулках своей души хотел бы вот так и оставить Антона, связать его и запереть у себя дома на всю оставшуюся жизнь, но так ведь нельзя, у этого глупого ребенка свой собственный, самолично выстроенный идеальный мир и демонически жаждущему его мрачному мужчине из северной столицы там точно места нет.       — Так, стоп, вот здесь ты немного не так отыгрываешь. Тут ты должен разозлиться на меня по-настоящему, а у тебя получается не очень естественно. Попробуй дать больше негативных эмоций. — мягко поправил мужчина Антона, видя, что тот сегодня, должно быть, уже устал и не в состоянии изображать сильный гнев.       — Хорошо — ответил парень.       Вообще, Шастун сегодня был каким-то немного потерянным и отрешенным, Арсений редко видел его таким. Несмотря на то, что начали они просто замечательно, то, как он в последних репликах начал постоянно путаться и забывать текст, стало немного раздражать мужчину.       — Антош, давай ты тогда будешь читать, раз не запомнил всё, так у нас по крайне мере процесс быстрее пойдет — едко заметил брюнет.       Шастун на все замечания Арса только молча соглашался, так как, видимо, был совсем не в настроении спорить.       В одной из последних сцен Антон, всё еще сидя на коленях, во всех традициях киношных штампов рьяно умолял бандита-Арсения пощадить и не убивать его. И кто же знал, что этот маленький паршивец решит отыграть странно отдающую какой-то фрейдистской двусмысленностью сцену особенно хорошо.       — Прошу, не убивайте меня, пожалуйста, я заплачу любые деньги, любые — Арсению показалось, или хриплый шепот парня в конце был лишним?        Длинные пальцы схватили ногу брюнета в отчаянном порыве, а жалобный нефритовый взгляд пригвождал к себе своей простодушной очаровательностью.       — Вот, теперь хорошо — немного севшим голосом сказал Арсений, до сих пор почему-то ощущая фантомное касание тонких пальцев, только сейчас в полной мере осознавая, насколько смущающе они, должно быть, выглядели всё это время, находясь в положении неумолимого похитителя и беспомощной жертвы, яростного хищника и его долгожданной добычи, неоспоримо доминирующего и беспрекословно подчиняющегося.        Зеленые глаза прожигали насквозь, пригвождая к месту и не позволяя остаться в затуманенной дурманом желания голове ни одной здравой мысли.       Вот сейчас, наклониться, цепко сжать пальцами гладкие щеки, мокро вылизать пухлые губы, повалить на себя и выдрать так, чтобы скулил, как девчонка — Арсению самому стало плохо от своих мыслей, но чем дольше он возвышался над своим наваждением, тем сложнее ему было себя контролировать.        Антон. Арсу, возможно, показалось, но он, его горящие глаза будто молили уже закончить это, с каким угодно исходом для них двоих разрешить многолетнее тягостно-сладостное напряжение, дать наконец волю своей самой темной и самой настоящей стороне.        — У тебя… колени не болят? Может, поднимешься, а то ты долго уже в таком положении — Арсению стоило немалых усилий разрезать эту давящую тишину.       — Да нет… Я и дольше могу так стоять, мне не сложно, — пробормотал смущенно парень, неосторожным взмахом длинных ресниц уничтожая жалкие остатки самообладания мужчины.       Тяжелый вздох, венистая рука, осторожно тянущаяся поправить растрепавшуюся русую прядь.       — Арс… — болезненно-нежная улыбка, — я — молодец?       — Ты — глупый, избалованный, самонадеянный мальчишка! — раскаты гнева яростно проступают на бледном красивом лице, — глупый, невозможно глупый, что же ты, мать твою, творишь, — крик переходит на сбивчивый шепот, руки вцепляются в хрупкие плечи, холодная лазурь глаз агрессора намертво впивается в свою беззащитную жертву.       Антон поначалу пугается чужого обжигающего гнева, резко отшатывается, а потом всё же слепо, как котенок, тычется, тянется к сильным рукам:       — Обними, Арс — хнычет капризно, поистине, как ребенок, — мне так холодно без тебя всегда…       — Надеешься, что я куплюсь на твои блестящие глазки и кукольное лицо? Чего ты хочешь? — рычит в ответ мужчина.       — Я давно тебя… Я знаю, как тебе больно и одиноко, я могу помочь, ну же — тянется обнять сам, трется носом о щетинистую щёку.       — Думаешь, буду с тобой нежным? Думаешь, сделаю для тебя исключение и буду холить и лелеять? Думаешь, годы одиночества зародили недостаточно тьмы в моей душе? — сбрасывает с себя тонкие руки только чтобы властно обхватить пальцами чужой подбородок.       — Мгхм, Арс, хочу объять всю твою тьму, я же вижу, как ты на меня смотришь. — как можно выглядеть одновременно так беззащитно и горячо?       — А жалеть потом не будешь, Антоша? — ядовито шепчет в пухлые губы.       — Поцелуй… — большие слезливые глазки смотрят с горькой обреченностью и слепым обожанием.       Арсений целует жестко, сразу проникая в чужой влажный рот языком, оттягивая рукой мягкие кудри и с вожделением смотря на то, как млеет парень под ним. Садится на диван, приглашающе похлопывая по коленям — второго приглашения не будет, он просто не сможет еще раз так сойти с ума, не в этой жизни точно.       Но Антон не упускает ничего, что связано с Арсением, робко обхватывает ногами чужие бедра, смущенно гладит руками крепкие плечи, несмело заглядывает в глаза, надеясь на продолжение сладостной экзекуции.       — Что, так нетерпится? — усмехается Арс, довольно гладя стройные ноги и любуясь красивым раскрасневшимся лицом парня на нем. Тяжесть чужого желанного тела ни с чем не сравнима, он бы умер так, не желая и не требуя никакого пресловутого блаженства на небесах, но он ни за что в этом не признается.       — Арсений, поцелуй еще, прошу… — слова даются парню тяжело, взгляд беспокойно бегает по мужчине, не решаясь остановиться на глазах, лебединые руки на плечах дрожат.       Брюнет сыто скалится, подобно хищнику, предвкушающему вкусный ужин, притягивает к себе и снова целует — вдумчиво, глубоко, оплетая своим языком чужой и слегка придушивая, чтобы выбить из парня долгожданный стон.       Долго Антон этой пытки не выдерживает и начинает от возбуждения потираться об мужчину, нежно обхватывая его лицо руками.       — Ты хочешь, чтобы я тебя тут трахнул, что ли? — рычит Арсений, смотря на разомлевшего парня, а в глазах такие бесенята, что младший невольно вздрагивает, — если ты не забыл, то за стенкой от нас куча людей работает, и если они…       Не успевает брюнет договорить, как прерывает сам себя хриплым стоном — эта маленькая сучка накрывает своей ладошкой его пах, с задорными хитринками в глазах прикладывая указательный палец другой руки к губам мужчины.       — Приедем ко мне домой, выдеру так, что будешь потом неделю вразвалочку ходить — шипит мужчина, ощущая, как собственный член крепнет от этих неумелых поглаживаний.       — Да, аах, Арсений Сергеевич — снова толчок бедрами и сводящий с ума задушенный стон.       Не выдерживающий этой сладкой пытки Арсений обхватывает руками стройное тело и валит на диван, впиваясь глазами в задыхающегося от возбуждения парня и получая в ответ страстное признание:        — Как же я раньше тебя не разглядел, — полушепотом приговаривает вдруг Антон, осторожно гладя темные волосы и всё еще нерешительно, но пылко смотря в затуманенные гневом и страстью голубые глаза, — ты мне сначала таким странным и чужим казался, а потом я невольно всё больше смотрел и смотрел только на тебя. Эта твоя меланхоличная горечь и грусть так тебе шли… Я всем сердцем желал, чтобы ты и мне свою темную, но дьявольски прекрасную вселенную открыл, даже в роли жалкого раба, бесправной собственности заглянуть в твой мир хотел так, что сил не было. А ты, оказывается, тоже меня жаждешь? И давно? А, не отвечай, неважно, — улыбается так, что грудь нависшего над ним мужчины пробивает разрушающей все выстроенные годами барьеры квинтэссенцией чувств, — я люблю тебя, Арсений, — нежно шепчет, кладя ладонь на бледную щеку и мягко целуя сухие губы.       Брюнет, обезумев, притягивает парня еще ближе, будто желая вдавить его в себя и целует в ответ больно, кусаче, свободной рукой оглаживая талию и выбивая из Антона тихие поскуливания.       — Глупый, глупый мальчишка, что же ты наделал, — шепчет будто в исступлении, жадно пожирая глазами родные черты, — я тебя теперь не отпущу никогда, будешь моим на всю жизнь, привяжу так, что обратно пути уже не будет. Выдержишь мою тьму, ангельское создание? — вдруг переменив тон с тягуче-давящего на надломленно-восхищенный, спрашивает мужчина.       — Я с тобой теперь всегда, мой хороший — изящная кисть Антона тянется к ладони Арсения, крепко переплетая пальцы, а отчаянно любящие тела прижимаются друг к другу, растворяясь в вечности.