Дорожка во тьме

      В Облачных Глубинах запрещен смех, беготня и сплетни. И еще много что, проще сказать, что разрешено. Но Юань знает, что сплетничают все, даже (или особенно) старейшины, юные ученики бегают и смеются, пока не видит недреманное око старших, пьют вино, сбегая в Цайи или Гусу, на Ночных Охотах с удовольствием лакомятся мясом и едой, у которой есть вкус. Но в Облачных Глубинах все держат такие постные добродетельные мины на людях.       Твари.       Одно хорошо: из сплетен и пьяных разговоров можно многое почерпнуть. Юань пишет тоненькой кисточкой талисманы на крохотных кусочках бумаги. Киноварь смешана с кровью. Он помнит, как это делал отец. Его талисманы-шпионы легко прячутся в складках ханьфу, проскальзывают за отвороты, за пояса, приклеиваются к подолам и нижним сторонам столов в чужих покоях.       Юань слушает, обращая свою ци то к одному, то к другому, а после, сбегая на кроличью поляну, ставит заглушающий купол и хохочет во всю глотку. И даже успевает убрать заклятье прежде, чем его заметит Ханьгуан-цзюнь. Но спрятать улыбку слишком сложно, и он обращает взгляд на играющих зверьков, словно это они вызвали в нем радость. Хотя... иногда так и случается, особенно когда он уносит с этой поляны кроля поупитаннее, чтобы нормально поесть. Кроликов никто не считает и не запоминает в морды, а Юань не часто позволяет себе шиковать, так, раз в месяц-два и только в последние два года.       — Ты чем-то доволен, — невыразительный голос кажется шелестом снежной крупы по непрочному насту.       Юань все еще улыбается, кланяясь опекуну и кивая в сторону зверьков:       — Они забавные сегодня.       Повисает молчание, но в нем Юаню чудятся тяжелые тучи, брюхатые недовольством. Что не так?       — Нет, — тяжко роняет Ханьгуан-цзюнь. — Ты доволен с Охоты в деревне Мо.       Дрожь удается сдержать только чудовищным усилием воли. Проклятый надсмотрщик! Он что, должен постоянно соответствовать своему второму имени, чтобы все были счастливы? Юань ненавидит имя «Сычжуй», оно кажется ему жестокой насмешкой над тем, что случилось в прошлом. Теперь, когда вернулся отец, уже недалек тот час, когда они покинут территории орденов и отправятся домой. Луаньцзан ведь территория ничейная — теперь, после гибели клана Вэнь. Вернее — Луаньцзан их территория, все еще Вэнь — и Вэй. И вот тогда он наконец избавится и от траурных одежек, и от проклятой ленты, и от ненавистного чужого имени. Его так старались лишить прошлого, что даже для первого имени выбрали другой иероглиф! И если бы не его кровь, если бы не сила демона, он стал бы предателем, потеряв самого себя.       — Ханьгуан-цзюнь прав, — улыбка остается безмятежной. — Цели, обозначенные для учебной Охоты, были достигнуты, непредвиденная цель — демоническая рука — захвачена, никто из учеников не пострадал.       Ответ Лань Ванцзи не нравится. Это заметно, если знать, куда смотреть и на что обратить внимание. Впрочем, тот внезапно расщедривается на пояснения:       — Пострадали люди.       Юань молчит. Ему плевать на всех на свете пострадавших, главное, что жив отец. Но от него явственно ждут ответа, и приходится сформулировать что-то вразумительное и удовлетворяющее надзирателя:       — Без помощи Ханьгуан-цзюня эти ученики не смогли бы справиться с демонической рукой. Мы до сих пор не знаем, что она такое, а наставники не спешат поделиться мудростью.       Впрочем, ладно, это явно не тот ответ, что хочет услышать опекун. Юань даже не особенно маскировал оскорбление.       — В библиотеку. Пять раз раздел о благочестии. На руках, — тяжело роняет заклинатель.       Юань кланяется, мысленно проклиная Второго Нефрита.       По пути настроение все равно выправляется, просто он старается не улыбаться, вспоминая услышанное утром: Башня Цилиня в трауре, а глава Цзян...       А главу Цзян постигло искажение ци.       

***

      Сложно не испытывать довольство, зная, что почти два десятка старейшин и даже сам Лань-лаоши искалечены и отравлены темной ци от демонической руки. Правда, немного жаль, что не сам Юань тому причиной, но... Все равно — такой подарок! Пожалуй, тот, кто подбросил руку в деревню Мо, заслуживает быстрой смерти. А может и нет. Юань еще не утвердился в своем решении. Все будет зависеть от отца.       Весть о том, что Ханьгуан-цзюнь отбывает из Облачных Глубин, чтобы расследовать происхождение руки, радует недолго: по какой-то неведомой причине опекун желает взять с собой Юаня.       — Меня? Н-но... Этот ничтожный ученик не знает, чем сможет помочь наставнику! — хлопает он глазами.       Проклятия, которыми он мысленно осыпает гуева Лань Ванцзи, начинают повторяться — не так уж и много их он знает. Интуиция мастера-заклинателя все-таки на высоте, ведь не просто так он решил потащить с собой ученика. Или просто не желает оставлять его без присмотра, ведь глава Лань все еще в отъезде в Башне Цилиня, Старик обживает лекарскую палату, а он сам намерен уходить? Если так подумать, то Юаня в самом деле никогда не оставляли без надзора хотя бы одного из этих троих. Он уже давно понял: это вовсе не желание защитить, это именно что надзор. Они все боятся, что в нем проснется та самая кровь Вэнь, которой тринадцать лет назад всех застращал Цзинь Гуаншань. И именно потому как раз сейчас, когда близится совершеннолетие, его возьмут под плотный контроль. Будь их воля, его бы навеки заточили в Ханьтань, да еще и под медным колоколом!       — Собирайся, — прерывает его мысли приказ.       — Да, наставник! — Юань изображает энтузиазм, заставляя себя просто лучиться удовольствием от возможности покинуть треклятую обитель праведности.       Это ведь правильная эмоция для юного ученика, да?       

***

      По пути куда-то на северо-запад, куда якобы указала демоническая рука, Юань думает: упокоил ли отец дядю Нина?       Он помнит неуклюжего (вне боя, конечно) лютого мертвеца. Но еще он помнит живого, избитого до кровавых синяков, изможденного юношу. И отчаянно-смелого, пусть и заикающегося, молодого господина, что пытался их защитить от отряда в золотых пао. Более ранние воспоминания слишком зыбки — даже демоническая кровь не смогла сделать их отчетливее. Впрочем, ему достаточно того, что он имеет. Он всегда будет помнить Вэнь Нина и живым, и мертвым. Но Призрачному Генералу лучше упокоиться навсегда — слишком уж он... приметное и проблемное имущество. Не лучше Иньской Тигриной Печати.       Юань знает: отец, даже не осознавая себя до конца, все равно понимал, что отдавать Печать нельзя — в чужих руках она, обладающая извращенной злой волей, могла натворить много бед. Еще он знает, что тьма Луаньцзана была иной природы и с Печатью не сливалась. Тогда, в тот страшный день, над могильными холмами прогремел чудовищный взрыв — это отец разрушил Печать, чтобы она не стала трофеем победителей. Именно этот взрыв и унес его жизнь, так сказала тьма, убаюкивая страдающего от лихорадки Юаня. Про мертвецов, разорвавших тело Вэй Усяня, додумали уже сами заклинатели, но наверняка мертвое войско просто потянулось на выплеск темной ци, пробудившей в них ярость.       А еще Юань думает: ходили слухи, что демоническая флейта Старейшины Илина уцелела и хранится в Пристани Лотоса. Отец наверняка постарается разузнать что-то о Чэньцин. Личное оружие — это все-таки личное оружие, а Чэньцин — артефакт, привязанный даже не к ци, а к душе хозяина. Наверняка, если флейта в самом деле уцелела, отец уже знает о ее местоположении.       Только бы был осторожен!       У Юаня есть меч, обычный светлый клинок, достаточно сильный и даже носящий имя — Ицин. Юань ненавидит его с той же степенью, что и свое цзы. Когда придет время, он сломает его дух, закалит во тьме и даст ему новое имя. Хорошо хоть гуцинь у него пока не боевой — безымянный ученический инструмент.       Юань хотел бы научиться играть на флейте, но его никто не спрашивал, чего он хочет, а сам Юань даже в детстве понимал, что свой интерес раскрывать нельзя.       Ничего, придет время...       Там, на могильных холмах, в объятиях родной тьмы, у них будет много времени для всего, что только пожелается.