Дорожка во тьме

      Записи Вэнь Цин настолько увлекательны, что Вэй Усянь поглощает их свиток за свитком, книгу за книгой. Большая часть из этого, конечно, была награблена ланьлинскими змеями вовсе не после разорения Луаньцзана, эти книги привезены из Цишани, из Безночного города. На бамбуковых переплетах — выжженные оттиски герба Цишань Вэнь. Он невесомо касается собственной груди, где остался — даже после второго воссоздания тела, по его же желанию, такой же оттиск. Для него, демон-лорда, это не память о человеческой жизни, это маленький знак того, что Вэнь — это и его клан. Словно именно в шрам от клейма входит та огненная нить, что связывает его и Юаня.       Юань тоже берется читать книги своей тетушки, но он все-таки дитя старшей крови, целительство для него — что-то запутанное и странное, даже немного жуткое. Все, что нужно знать об исцелении ран или отравления тьмой — он знает, а большее ему ни к чему. Так что Вэй Усянь позволяет ему побыть ребенком и восполнить недополученную свободу тем, что разрешает делать на Луаньцзане все, что заблагорассудится: бродить по холмам, взбираться на клыки черных скал, перебирать кости и складывать из найденных целых черепов, реберных дуг, берцовых и тазовых костей затейливые башенки и орнаменты, тренировать Хэйаня, безоговорочно привязавшегося к демоненку и опекающего его, как собственного вороненка. Запрещает пока только спускаться в Илин, но Юань и сам не рвется, он до тошноты наглотался постоянного человеческого присутствия и пока его не желает, упиваясь своим мнимым одиночеством. Мнимым — потому что на закате он всегда приходит и заворачивается в рукава и полы домашнего бэйцзы Усяня, в точности повторяющего то серое, с багровыми языками пламени по подолу и рукавам, что было у него тринадцать лет назад. Все, чем бы Усянь не занимался до того, откладывается, пока Юань не засыпает у него на руках, убаюканный голосом или песнями Чэньцин, или просто стуком сердца, к которому Юань жадно прислушивается, приникая ухом к его груди.       Но днем, пока Юань гуляет, тренируется или просто с воплями носится на мече, уворачиваясь от игриво вьющейся рядом тьмы, демон-лорд жадно поглощает книги Вэнь Цин и ее предшественников, раскладывает знания по полочкам в памяти.       У него на алтаре все еще лежит тело Мо Сюаньюя, душу которого тьма осторожно латает, наращивая, с разрешения демон-лорда, кусками чужих. Где-то среди них, как среди кирпичей, приготовленных для строительства, затесалась и душа Цзинь Жуланя. Юань не стал скрывать, что убил его, рассказал, каким мерзким вырос этот ребенок. Вэй Усянь мимолетно даже пожалел его: брошенный всеми, никому на самом деле не нужный сам по себе, а не как символ или память, каким еще он мог вырасти? Но что-то же в нем должно было быть от шицзе? Тьма пообещала отыскать это «что-то», если оно есть, и вложить в душу Сюаньюя.       А пока у демон-лорда есть его тело, с которым можно сделать все, что угодно.       

***

      Остро отточенный нож, похожий на листок ивы, легко вспарывает плоть, окутанный тьмой — не позволяет крови истекать из разрезанных сосудов, запечатывая срезы. Вэй Усянь жадно рассматривает все, что открывается его взору. Это совсем, совсем не так, как на войне, где растерзанные трупы были просто месивом плоти, дерьма и грязи. Это... красиво? Упорядоченно. Четко выверенно и гармонично.       Он вскрывает тело от горла до паха, нанося все необходимые разрезы, чтобы действительно раскрыть его, как шкатулку, все еще удивляясь, что для этого нужен не один нож. Да, на войне все было проще: вот цзянь, руби — и из раны полезут склизкими белесо-бурыми петлями кишки; вот мертвец, прикажи — и когти вопьются в сочленения ребер и вырвут их, обнажая еще сокращающиеся легкие, сердечный пузырь, цзан и фу. Но разве так можно было заметить эту гармонию?       Сейчас Вэй Усянь смотрит на нее, зарисовывает, запоминает, трогает. Осторожно вынимает петли кишечника, отмечает вычитанные признаки долгого истощения в желудке, маленьком и словно бы съежившемся, прислушивается к пульсации сосудов, к биению сердца, осторожно раздвигает органы, чтобы добраться до даньтяня, где маленькой золотой и киноварной жемчужиной мерцает слабое ядро. Тонкими лучиками своей ци исследует меридианы и духовные вены, прослеживая все узкие места, старается осторожно расширить их...       Конечно же, он допускает ошибки, где-то рвет сосуды, случайно режет один из мышечных тяжей, укладывая на место кишечник, путается в порядке расположения петель. Но у него есть прекрасный ассистент — тьма, поправляющая все на ходу. Демон бормочет благодарности, закрывает разрезы, словно ставит на место крышку шкатулки. Но не торопится зашивать: ему в голову приходит несколько идей, как можно было бы улучшить тот или иной орган. Просто накрывает все пологом тьмы, тщательно моет руки и идет снова читать.       

***

      Конечно же, иногда ему приходится отвлекаться на какие-то более важные дела: Юаня, прошения рискнувшего подняться к границам могильника старейшины из саньлао Илина, зачистку дорог от неучтенной нечисти. Он даже не удивляется тому, что люди прислали просителя к нему, а не к заклинателям. Илин стоит на границе меж Юньмэном, Цишанем и Мэйшанем. Конечно, никто оттуда сейчас не примчится, чтобы разбираться с проблемами в ничейном захолустье. Ну, и раньше округ Илин был все-таки землями Вэнь, так что кому же еще здесь работать?       Саньлао оплачивает его труд честь по чести, старейшины кланяются низко, кошель звякает серебром сыто и полно.              — Господин Вэй, — бороденка старика жалко дрожит, но это не страх, он просто стар и немощен. Взгляд его глубоко посаженных глаз цепок и остер. — Господин Вэй, мы можем и впредь обращаться к вам за помощью? За справедливой ценой город не постоит, этот Шу Цзусян клянется в том своей жизнью.              Вэй Усянь подкидывает кошель в ладони, слегка пожимает плечами и говорит:              — Отчего бы и нет?              Юаню нужно хорошо питаться, да и сам он не против сытной пищи и местного вина. А еще когда-то точно очнется Мо Сюаньюй, а он — просто человек, и его нужно будет кормить... Так что договариваются они быстро.       Возвращаясь к Фу-Мо, демон замечает вышмыгнувшего оттуда Юаня, окликает его, но прежде чем он успевает спросить, сын тянет:       — Па-а-ап?       — Да, редисочка?       — Пап, что у тебя в лаборатории делает эта тушка?       — О, совсем забыл. Я там решил немного поэкспериментировать, заметки твоей тетушки Цин такие интересные. И немного отвлекся... Юань, ты пока его не трогай, я еще кое-какие улучшенные детали в тело не вернул, и...       — Ой...       — Юань?       — Ой. Я полетаю, пап? Спасибо, пап!       Демон смотрит, приподняв брови, на улепетывающего по спирали вверх сына, вздыхает и идет проверять, что тот натворил.              На самом деле, ничего такого, что не смогла бы исправить тьма или сам Вэй Усянь. Да, его мальчик покопался в чужих внутренностях, конечно же, снова разрушив всю гармонию правильного положения органов. Да, он инстинктивно сделал это так, чтобы принести как можно больше боли: Юань еще не понимает, что Сюаньюй ни в чем не виноват в этой истории с призывом. Но это поправимо.       Все поправимо. Сейчас он закончит с этим телом, сошьет, словно мантру, повторяя шуточное изречение одного из исследователей Вэнь: «Сшей белое с белым, желтое с желтым, красное с красным, наверняка получится хорошо». И пойдет говорить с сыном, который, конечно же, вернется к закату, чтобы завернуться в его рукава и виновато сопеть, а после пообещать больше так не делать — и тихонько уснуть под горловую цишаньскую колыбельную, выученную демон-лордом давным-давно у бабули Вэнь.              Месяц спустя Мо Сюаньюй открывает глаза — серо-голубые, словно весеннее небо, в обрамлении яркой алой каймы по краю радужки. Он не демон, не нечисть, но и человеком его назвать уже нельзя.              — Ну, и кто же ты? — весело спрашивает его Вэй Усянь.              — Я — ваш, — Сюаньюй говорит это так, словно иного объяснения не требуется.