Через песню

Разве другие не испытывают этого постыдного желания, глядя на девушек? Нет, все как одна увлечены парнями. Но что можно найти в этих грубоватых, как тесаком оббитых пацанах? Арлекино их не понять. Разве можно увидеть кого-то ещё, если рядом сидит эта принцесса в летящем платье или блузке с фатиновыми рукавами? Коломбина всегда выглядит так, как будто сейчас взлетит: она вся такая стройная, аж до худобы, в лёгкой юбочке, такой же текучей, как она сама. Видишь её и хочется обнять, уткнуться куда-то в ключицы и вдыхать, вдыхать, пока голова не закружится, или подхватить на руки, взяв за талию, поднять и кружить до счастливого визга — она все равно настолько миниатюрная, что это не составит проблем. А как она улыбается, как улыбается! Совсем недавно они стояли у окна, грея лица в ярком солнечном свете, а Коломбина взяла и засмеялась так, что глаз не оторвать: тихо, но звонко, как серебряный колокольчик, растягивая широкую довольную улыбку по лицу. А отсмеявшись посмотрела прямо в глаза, а Арлекино так и замерла — глаза у неё тоже невероятные: так вроде тёмные и тёмные, а на свету то-ли фиолетовые, то-ли красные под сенью густых чёрных ресниц. И фигура у Коломбины манящая. Как будто магнитом к себе притягивает: то повернётся так, что складки платья оближут её тонкие ноги, то наклонился слегка, то наоборот вскинет руки, а там мягкие перекаты плеч перетекают в миниатюрную грудь и дальше по бокам в талию да так это все грациозно, что хоть в ноги ей падай. А эти широкие шорты на физкультуре? Ничего в них вроде нет, а на Коломбине они словно из Лувра украдены, при чем прямо с картины. Её худые бледные ноги в них совсем прозрачными становятся. Ни к чему ей, такой фее, прыгать за мячом или бегать, краснея и задыхаясь. Для такого Арлекино в своей широченной чёрной футболке горазда — она на то и спортсменка. А вот Коломбина — нимфа лесная или муза. А как она поёт… В пустых школьных классах, в заброшенном доме, на кладбище, на детской площадке в сумерках или в гостях под мирное шипение чайника — где бы ты не застал её пение, оно привозит тебя к месту. Поёт она прекрасно, придумывая каждому месту свою мелодию, но почти никогда не использует слова: она поёт самой музыкой, иногда мурлыкая, а иногда на одной букве собирая песню из нот. Где-то будет петь звонко, пародируя птичьи трели, где-то тяжело, гулко, а где-то спокойно и непринужденно, выражаясь этим свое состояние. Но лучше всего ей удаются колыбели. На этом поприще ей нигде равных не найти. Её голос резонирует под рёбрами, бьётся в сердце беспокойной пташкой, вырывается вместе с чувствами в судорожно вздохах слушателей. Невероятная сила, которая достаёт что-то потаенное из глубины души и играет с ним как кошка с мышью. После её колыбелей Арлекино всегда остаётся с растерзаным сердцем и спокойной душой, даже если успевает заснуть. Мелодия затихает. И вот она снова в ней потерялась. Коломбина откидывает свои тёмные струящиеся волосы себе за плечо, в свете луны из обвалившейся стены спрыгивает с крышки старого, обтрепавшегося фортепиано и под хруст побелки под ногами, подходит к Арлекино. Становится напротив и молча наклоняет голову вправо, словно что-то спрашивает. Но молчит. Она всегда довольно тихая, когда не поёт: только улыбками, касаниями и глазами общается, а слова использует редко. Арлекино обнимает её за талию, не поднимаясь с деревянной банкетки, утыкается куда то в живот и чувствует чужие руки в своих волосах. Коломбина нежно перебивает короткие белесые пряди, скорее почесывая её как котенка, чем просто гладя. Арлекино уверена, что она знает о её тяге. Её принцесса вообще все знает, но никогда об этом не говорит, только смотрит тепло и понятливо и улыбается с хитринкой. — Арлекино… Девушка выкидывает голову, глядя снизу вверх. Абсолютно беспомощная перед её голосом, запахом, взглядом. — Чего ты хочешь? Вот так неожиданно, прямо в лоб, словно не было никогда этих хитрых взглядов украдкой, понимающих улыбок и маняще-дразнящих жестов. — Тебя. — честно ответила Арлекино. Лишние слова были особо не нужны, но так хочется рассказать. — Поцеловать тебя хочу. Везде. Ластиться, чтобы ты меня собой согревала и смеялась. Коломбина тихо хихикнула: — Так поцелуй. И Арлекино повиновалась. Не могла не повиноваться. Она встала с банкетки, придерживая Коломбину за талию прямо над кромкой юбки и поцеловала. Сначала целомудренно в губы, потом расцеловала щеки, веки, лоб, снова губы и лизнуть на пробу языком. Та только вздохнула через рот, приоткрывая губы. Вот опять она только намекает, хитрая лисица. Хотя уж скорее кошка: такая же отстранения и грациозная, словно не от мира сего. Арлекино приняла предложение: прошлась языком по кромке зубов, огладила нёбо, чужой язык. А Коломбина стоит и только улыбается, обнимая её за широкую спину. Арлекино чувствует её маленькие горячие ладошки на лопатках. Кажется, что под их чутким руководством там сейчас порежутся крылья, но нет, они по прежнему стоят неподвижно, только Арлекино тихо причмокивает, сцеловывая улыбку с чужих губ. — Нравится? — Коломбина бесстрастна, но её голос дрожит и немного сипит, не смотря на тихий тон, выдавая её. — Очень. — кивает Арлекино. — Можно ещё? На что девушка не отвечает, а только откидывает голову и ведёт ладошки к плечам, словно в попытке прижаться поближе. Коломбина ниже всего на полголовы, но это ощутимо, когда Арлекино наклоняется к её шее, не отпуская рук с талии. В трогательное жесте она встаёт на носки, выгибаясь в спине и их обеих от этого кроет. Словно вся власть, которая у неё была над действиями Арлекино сейчас тает в сильных руках. Страшно, но захватывающе, словно падать в пропасть на одной страховке и она хватается за Слугу как за тот самый последний обвяз, отделяющий её от смертельного падения. Горячие поцелуи цветут невидимым бутонами на её шее и Арлекино кажется, что она может видеть как они расцветают: не розы, а кровавые ликорисы под тонкой фарфоровой кожей. Но это все наваждение: в лунном свете Субретка такая светлая и чистая, только тонкие голубые жилки бьются под кожей, выдавая волнение и руки тихонько дрожат. Слуга спускается ниже, ловко растегивает пуговицы на блузке и проходится губами по росчеркам ключиц. Ластится об округлые плечи и снова припадает поцелуями к тонким косточкам. Словно пытаясь утопить девушку в нежности Арлекино широко лижет ямку между ключиц и ведёт языком ниже, к белым кружевам лифа, а потом возвращается влажной дорожкой до самого подбородка. Коломбина в её руках дрожит все сильнее и она с тревогой заглядывает чужие глаза. Но Субретка жмурится и порывисто её целует, словно пытаясь спрятать свое волнение, лавину чувств от щемящей нежности. Арлекино сцеловывает слезы с мокрых щёк, гладит дрожащие плечи и шепчет «Что случилось? Что не так?». Коломбина повисает у неё на шее и мотает головой, но сейчас нужны слова. — Спасибо… — но больше сказать не получается, слов таких нет, чтобы описать как плотину эмоций прорывает и они топят, топят человека. И Коломбина поёт. Надтреснуто от слез она словно скрипка тянет сопрано на третьей октаве и у Арлекино замирает сердце: никогда ещё она не слышала в её пение столько эмоций. Обычно она передавала ощущение от места или состояние, но сейчас её мелодия дрожала и стала от этого настолько живой, что Слуга задыхается. Она чувствует её переживания, мысли, чувствует её. Целиком. Словно находится в её сердце и голове одновременно и её будоражит вместе с ней. Заполнено бьётся сердце, пока она тянет свою песню. Она резонирует в побитых вазах, в разбитых трубах, гудит в фортепиано и сбивает с ритма дыхание. Его перехватывает, Слуга чувствует как кружится голова, но не может вдохнуть: она заворожена длинными переливания чужого голоса, в котором почти не падает ни громкость ни высота, а звенит долго-долго по десятку секунд, а потом чуть пониже несколько дрожащих ноты и снова высокий плач. Медленно Коломбина выдыхается, затихает и замолкает, оседая в руках Слуги в абсолютной тишине замершего дома. — Ты прекрасна. — шепчет Арлекино, прижимаясь к ней щекой. Она понимает как Коломбина эмоционально истощена: она выбила свои эмоции в песню и сейчас от неё одна оболочка, но это не мешает все также ластиться к ней. Слуга подхватывает её на руки и садиться на банкетку, опуская девушку к себе на колени. «Пусть мы посидим так всю ночь» — думает Арлекино, чувствуя как ткань её толстовки пропитывается слезами, все ещё текущими из заплаканных глаз. «Главное, что она рядом, в безопасности» «Она со мной»