Вкус детства

      Первые солнечные лучи заливали комнату тёплым светом, струясь сквозь открытое окно… А ещё, били прямо ему в лицо. Кайя, похожий на сонного взъерошенного птенца, резко поднялся в кровати, нехотя высовываясь из-под покрывал, и сурово глянул на предательски раздвинутые занавески. Неравный бой в гляделки длился всего несколько секунд, глаза быстро заболели, и он начал с силой тереть лицо, попутно сметая с себя остатки всякой дрёмы. Почему-то запирать дверь любезно выданным ему ключом он перед сном помнит, но вот задёрнуть за собой занавесь после того, как посреди ночи решил проветрить комнату, чтоб не умереть от летней духоты, оказалось непосильной задачей.       Едва вспомнив о двери, Кайя с опаской покосился на противоположную от окна стену. Закрыто. Хорошо. Он взял повязку с прикроватной тумбочки и быстро нацепил её, закрепляя узел на затылке отточенным ловким движением. Повозился ещё немного, поправляя её и убирая лезущую в глаза чёлку, а затем, с тяжёлым вздохом, заставил себя вылезти из кровати. По деревянным половицам зашлёпала пара босых ног. Кайя подошёл к окну и, намереваясь задёрнуть его, остановился на середине движения, засмотревшись на улицу. Небо было ещё совсем-совсем розовое. Природа, казалось, замерла, как и он, только проснувшаяся и ужасно ленивая. Даже горячий душный воздух застыл, окутав всё поместье тяжёлым фруктовым запахом. Кайя опёрся о подоконник, скрестив руки и уложив в них голову, и подставился солнцу. Рабочий день на винокурне всегда начинался рано, но он, похоже, проснулся даже вперёд работников: ему отсюда было видно всего одну мельтешащую по улице фигурку. Фредерик на заднем дворе перетаскивал какие-то мешки. Кайя зажмурился и протяжно зевнул.       Ну нет, раз уж встал, значит встал. Со всей ответственностью и серьёзностью, какие только могут быть у мальчика одиннадцати лет, Кайя решил, что проведёт утро с пользой. Он накинул лёгкий жакет поверх ночной рубашки и брюк, и деловито направился из комнаты, вниз по лестнице и в маленький коридор, оттуда — в прихожую комнату, а из прихожей — в заднюю дверь. Скрипучее дерево под босыми ногами сменила приятная прохлада остывшей за ночь каменной кладки. Кайя робко высунулся наружу, повис на дверной ручке и, легонько раскачиваясь туда-сюда, мысками стоя на улице, пятками в доме, привлёк внимание Фредерика:       — Привет!       — Доброго утра, мастер Кайя! — рабочий осторожно опустил мешок и вытер лоб тыльной стороной ладони. — А чего вы в такую рань вскочили?       Кайя только пожал плечами и издал какой-то мычащий звук. Фредерик мягко рассмеялся, качая головой. Повисла уютная тишина, нарушаемая разве что стрекотанием насекомых. Надо будет наловить Вольфгангу сверчков, а то скучно, наверное, целыми днями одни только листья жевать. Кайя мечтательно глянул в сторону рощи. Ладно, это позже. Он осмотрелся, убеждаясь, что помимо них двоих поблизости никого нет, и засеменил к продолжившему работу Фредерику.       — Слушай, а те люди, которые вчера у па… У мастера Крепуса останавливались… — Кайя отвёл взгляд, стараясь не думать об оговорке. Он совсем недавно начал — поощряемый и Дилюком, и самим Крепусом — его в лицо отцом называть, но рядом с прислугой такое обращение всё ещё казалось неловким и неправильным. Даже после нескольких лет, проведённых на винокурне, стыдно было примазываться. — Ты не знаешь, они уже уехали?       — Я видел, как Аделинда сегодня бельё относила полоскать. Думаю, за ними гостевые комнаты прибирала, значит, уехали.       — Ну хорошо, — Кайя серьёзно кивнул, — хоть завтракать с ними не придётся. Они жуткие какие-то.       — Да, сомнительные ребята. Я так и не разобрал толком, кто они такие. Клуб, что ли, какой-то представляют или общество. Краем уха их разговоры слышал.       — Сам не знаю. Но, вроде, что-то там про сотрудничество с мастером обсуждали.       — Значит, вино наше понадобилось. Ну, подумаешь, оно всем нужно. И клубам, и тавернам, и церкви, вообще всем. От мала до велика, — Фредерик хитро подмигнул. — Что, не дают ещё за столом пробовать?       Кайя засмеялся и отмахнулся, мол, нет, куда ему. Фредерик добродушно потрепал его по плечу и отправился дальше разгружать телегу, оставляя мальчика наедине с собственными мыслями. Что же, одной тревогой меньше. Кайя припомнил, как вчера сразу после ужина убежал на второй этаж, утащив за собой Дилюка. Обосновал он это тем, что внизу им делать всё равно будет нечего: разговоры взрослых слушать — скука смертная. Вышла полуправда, ведь волновало его в первую очередь совсем не это. Просто было в приезжих — двух мужчинах состоятельного вида — что-то не то. Не во внешности и не в манерах. Во взгляде. Подходящих слов он подобрать не мог, но то, как один из типов на него посмотрел, Кайе решительно не понравилось. Как сказал бы посвящённый в рыцари Дилюк, это было тактическим отступлением.       А теперь и отступать не придётся. Славно.       Удовлетворённый, Кайя вернулся внутрь, намереваясь переодеться, а заодно решить, чем же займётся дальше. Можно было вооружиться сачком и действительно наведаться в близлежащий лес за закусками для черепахи. Да и, чего уж мелочиться, не только для черепахи, сейчас же столько ягод в сезоне! Чуть позже, когда солнце будет повыше и нагреет воду, он сможет отправиться на реку. А там и Дилюк проснётся. Если его сегодня не вызовут по службе, они смогут на мечах подраться: Кайя знал, что у брата в комнате лежит настоящий, металлический, который в рыцарском штабе выдали, но дома они всё ещё бились деревянными игрушками. Деревяшки и легче, и травм от них поменьше будет. Отец, когда наставлял им осторожно тренироваться, очень серьёзно сказал: «я не хочу, чтоб вы друг другу глаза повыкалывали», и тут же, едва осознав, что ляпнул, в ужасе начал извиняться, но оба мальчика только смехом залились. Кайя тепло улыбнулся воспоминанию. Ну а если Дилюка всё же отправят в город… Что ж, он всегда может помочь чем-нибудь по дому или уйти к себе в комнату писать стихи.       — Ну надо же было додуматься!       Кайя, добравшийся до верхних ступенек, испуганно подскочил на месте. Это был голос Аделинды, приглушённо раздававшийся из-за закрытой двери одной из гостевых комнат. Она не кричала, но явно была чем-то крайне недовольна. А если она уже не в духе, то явно не обрадуется, увидев Кайю спозаранку разгуливающим в ночном костюме. С этой мыслью он юркнул за угол ровно в тот момент, как открылась дверь.       — Прости, прости, я знаю, просто… — ей отвечал отец. И звучал он виновато. Вот это уже странно. — Я не смог больше терпеть этих ублюдков.       Кайя никогда раньше не слышал, чтоб мастер Крепус использовал бранную речь, да ещё и вкладывал в голос столько ненависти и отвращения. Он неуютно поёжился. На него па… Отец никогда не ругался. Журил иногда, но голос не повышал. Кайя понадеялся, что ему и дальше не придётся видеть Крепуса в гневе.       Аделинда помолчала, затем тяжело вздохнула.       — Решите, как его унести. И, желательно, побыстрее, пока весь дом не проснулся. Я пошла разбираться с тем.       Раздался мягкий щелчок закрывающейся двери и звук удаляющихся шагов. Кайя выглянул из своего убежища, чтоб увидеть, как Аделинда скрывается в глубине коридора. Ему сейчас же надо было вернуться к себе в комнату и переодеться. А может, вообще залезть обратно в кровать и притвориться спящим на пару часов. Нечего у расстроенных взрослых под ногами шататься.       Надо было, но Кайя не мог заставить себя уйти. Отца что-то так сильно расстроило… Хотелось подойти к нему и поддержать, успокоить как-нибудь. Кайя не знал, как. Ему часто говорили, что у него язык подвешен, но, отчего-то, в самые важные моменты нужных слов найти и не удавалось. Кайя с горечью отметил, что ему намного легче давалось враньё. Он тряхнул головой и прислушался. Тихо. Желание поддержать Крепуса не было единственной причиной. Кайя встал и очень тихо подобрался к двери, надавливая на ручку. Его также разъедал интерес.       Щель была крохотная, не заметишь. Вот Крепус и не заметил. Он стоял к двери полубоком, склонившись над незаправленной кроватью. На кровати лежал мужчина. Кайя очень хорошо его запомнил со вчерашнего вечера. На этот раз глаза у мужчины были закрыты. А ещё он не дышал.       А ещё у него не было половины щеки.       Раньше из-за стены Кайе не было слышно тихого мокрого звука, будто рвётся хрящ. Он с замирающим сердцем перевёл взгляд на Крепуса. Лицо, перекошенное холодной яростью, было запачкано: по подбородку струилась насыщенная тёмная кровь. Крепус жевал.       Кайя, что есть силы, зажал себе рот ладонями: только бы не закричать. Он вслепую отступил на несколько шагов назад, прежде чем развернуться и пуститься бежать лёгкой поступью, доверяя памяти собственного тела, чтобы не ступить ни на одну скрипучую доску. К себе в комнату было нельзя. Вместо этого, покинув гостевое крыло, он бросился в единственное место, где всегда можно было найти защиту. Туда, где тебя не оставят в одиночестве, где он пережил свою первую ночь на винокурне. К Дилюку.       Кайя не стучался, просто влетел в комнату стрелой, захлопнул за собой дверь, проклиная ту за отсутствие ключа в замке, и запрыгнул на кровать к брату, начав трясти его и лихорадочно шептать:       — Дилюк! Пожалуйста, проснись, ты должен… Я не знаю, что делать, пожалуйста, помоги! Наш… Твой… Мастер Крепус он… Дилюк! — Кайя чувствовал, как по щеке стекает крупная горячая слеза. — Дилюк, он ел кого-то.       Мальчик попытался вслепую отмахнуться от него, но на последних словах Кайи сонливая пелена, застилавшая его взгляд, очень быстро рассеялась. Они уставились друг на друга, Дилюк с постепенно обретающим осознанность выражением. Он сел в кровати, схватив Кайю за предплечья. А тот в ответ вцепился в чужие ладони, сдерживая очередной всхлип.       — Ты что-то видел?       — Да. Он… Помнишь тех, вчерашних, которые приехали с ним торговлю обсуждать? Это был один из них. Он мёртв. Я не знаю, где второй. Дилюк, что нам…       — Тсс, тише, — Кайя послушно захлопнул рот. Нельзя, чтоб их услышали. Дилюк нахмурился и, помедлив, спрыгнул на пол. — Сиди здесь, я скоро вернусь.       — Нет, тебе нельзя!       — Просто подожди здесь! Я ненадолго.       С этими словами он, не оборачиваясь, ушёл, затворив за собой дверь. Кайя остался беспомощно сидеть на кровати. Ну а что ему ещё было делать? Не приведите высшие силы, выйдет и наткнётся на Аделинду. Или, ещё хуже, на Крепуса… Кайя прижался спиной к резному изголовью — в лопатки тут же неуютно упёрлись деревянные узоры — подтянул к себе ноги, обхватил их обеими руками и уткнулся в колени заплаканным лицом. Пока рядом никого не было, он судорожно утёр мокрую кожу под повязкой. Она противно чесалась. Слева послышался хруст, и у Кайи чуть сердце не остановилось. На прикроватной тумбе, в своей просторной золочёной клетке сидел Вольфганг, всего-навсего жевавший лист салата. Взгляд черепахи оставался привычно непроницаемым. Он понятия не имел, что творится вокруг него. Счастливчик.       — Да, дружище, мы оба в клетках, — Кайя протянул сквозь прутья палец, будто Вольфганг мог узнать его по запаху, — вот только я в панцирь спрятаться не могу. А хорошо бы…       Из коридора послышались стремительно приближающиеся шаги: одни лёгкие и частые, другие — большие и громкие, как от тяжёлых сапог…       Миллион мыслей пронёсся перед ним в те судьбоносные несколько секунд: Кайя мог броситься к окну и прыгнуть, мог схватить тяжёлый двуручник Дилюка, понадеявшись, что их ребяческие «тренировки» хоть как-то себя оправдают, мог приготовиться бежать, как только откроется дверь.       Ледяной страх сковал всё его тело. Кайя не сдвинулся с места.       Первым в комнату зашёл Дилюк. Он даже не поднял лица, стыдливо пройдя ближе к кровати. «Предатель», — подумал Кайя, шмыгнув носом, — «Предатель!» Крепус проследовал за ним, закрыв за собой дверь. За ней исчез и последний луч надежды. Кайя ещё сильнее вжался в деревяшку, но отступать было некуда. Он уставился на Крепуса, осторожно севшего на край матраса, тут же прогнувшегося под его весом. Крови на подбородке больше не было. Крепус с виноватым выражением осторожно протянул к нему руку, но тут же убрал, стоило Кайе дёрнуться от неё, как от огня. Всеобщее молчание убивало.       — Пожалуйста… Пожалуйста, я никому не скажу, только не надо!..       — Ну что ты, Кайя, тише, — Крепус поднял ладони, голос у него был на удивление мягкий. Ни следа былого гнева. — Пожалуйста, успокойся. Мне кажется, произошло какое-то недопонимание. Что ты видел?       — Ничего! Я клянусь, ничего, только прошу вас, не убивайте, я буду молчать, я буду хорошо себя вести, пожалуйста, я ничего не знаю, — зачастил Кайя жарко и суматошно и вдруг вскрикнул. Это Дилюк обхватил его ладонь своими, как и всегда, до ужаса ледяными. Он серьёзно виновато посмотрел на Кайю. Вот так, рядом, они с Крепусом были невероятно похожи, особенно мимикой. Дилюк покачал головой.       Он всё рассказал.       — Если ты скажешь мне, что именно ты видел, я уверен, что сумею всё объяснить. Ну, малыш, — в его тоне читалось что-то среднее между поддержкой и мольбой, — не бойся, всё хорошо.       На этих словах в Кайе что-то сломалось. Да нет же! Нет! Ничего не хорошо! Он вдали от родного дома, от отца, он не смог исполнить свой долг, он всю жизнь был сплошным разочарованием и всех подвёл, и сейчас он умрёт! Слёзы хлынули с новой силой. Кайя не был плаксой. Плаксы — слабаки, а слабаков дразнят. Он терпеть не мог, чтоб его дразнили. Но сейчас всё это показалось таким неважным, когда на плечи разом лёг весь груз боли и ответственности, про который он успел позабыть, увлёкшись лживой красивой картинкой, какую рисовала перед ним его новая жизнь в Мондштадте. Три года, три беззаботных года — и он ослабил защиту. Это стало его роковой ошибкой.       Отец, должно быть, ни дня не жалел, что оставил его.       — Кайя, послушай… Это просто несчастный случай, понимаешь? Со стороны это могло выглядеть странно, кто угодно бы первым делом худшее подумал, но он… Он умер во сне. Утром я обнаружил тело и осматривал его, — Крепус кивал после каждой фразы, ища в Кайе одобрение. Он будто бы спрашивал: «Вот так всё и было, ты мне веришь?» Но Кайя не верил. Должно быть, это отражалось на его лице, потому что Крепус наконец сдался и, горько вздохнув, ещё раз спросил: — Ты что-то видел, правда ведь?       Горло сдавило. Кайя дёрнул рукой, но Дилюк вцепился в неё мёртвой хваткой. Выдерживать на себе взгляд Крепуса — внимательный, птичий — было пыткой. Кайя задушенно прошептал, пряча лицо в ворот ночной рубашки:       — Вы откусили ему щёку.       Он признался. В тот момент должна была сверкнуть молния, бухнуть гром, его должны были ударить, убить, съесть заживо. Но ничего не случилось. За окном — меж занавесками просвечивала небольшая щель — всё так же стояло жаркое летнее утро. Кайя отстранённо подумал, что, не проснись он сегодня в такую рань, его жизнь до сих пор полнилась бы сладким неведением. Проклятые занавески. Дилюк переплёл их пальцы. Сложно было сказать, стало от этого легче или хуже. С одной стороны, Кайя до сих пор ужасно на него злился. А вперемешку со злобой и болью шёл страх перед этим человеком, которого он, похоже, так по-настоящему и не узнал.       С другой, он был рад, что сейчас не один.       Крепус долго молчал. Он с силой провёл рукой по лицу, огладив бороду. Кайя скривился: выглядело так, будто он протирает рот.       — Ты прав, — слова упали между ними тяжёлым камнем, — всё так и было. Прости меня. Ты не должен был этого видеть. Мне следовало быть осторожнее.       Он… Он даже не раскаивался в содеянном. Всего лишь сожалел, что его поймали. По загривку пробежала дрожь. Крепус продолжил:       — Я понимаю, что у тебя, должно быть, много вопросов, и я обещаю, что в своё время отвечу на них все. А сейчас… Ты шокирован, это очевидно. Нет смысла ещё сильнее тебя запутывать. Но, даже если я не могу сиюминутно объяснить тебе всё, — Крепус наклонился ближе, совсем немного, и доверчиво положил ладонь на кровать рядом с Кайей, — один момент я хочу прояснить наверняка. С тобой никогда, слышишь, никогда никто ничего не сделает. Как бы ты себя ни вёл.       — Но почему? Почему вы его… — он не мог найти в себе сил произнести эти страшные слова вслух. Перед глазами до сих пор зияла неестественная кровавая дыра на чужом стылом лице. Воображение живо рисовало картины того, как вскоре из-под красного мяса выглянула кость, как плоть отрывалась от неё, кусок за куском, и с каким животным упоением Крепус облизывал мокрые губы.       — Они были ужасными людьми, — «они» … Так, значит, он их обоих!.. — которые заслуживали наказания. Я не рыцарь, Кайя, и мне недоступны способы достижения правосудия, которые находятся в их руках. А если бы они и знали, — Крепус вздохнул, — в этом мире очень многое завязано на политику. На притворство, понимаешь? Когда все чувствуют, что вокруг происходит что-то не то, но, из-за каких-то придуманных правил, ничего не могут с этим поделать. Рыцари Фавониуса — важная политическая фигура. Они не могут позволить себе нарушать эти правила. Я очень уважаю их за деятельность в рамках закона и за всё, чем они жертвуют во благо нашей страны. Но, боюсь, иногда этого всё равно бывает недостаточно.       Кайя слабо понимал все эти разговоры про политику: для него рыцарство всегда было эдакой далёкой взрослой игрой, блестящими доспехами и сражениями на мечах, ездой на быстроногих лошадях и боями, в которых, он только сейчас понял, в его представлении никогда не было крови. А победители всегда проявляли милосердие над проигравшими. Но ведь это было не так. Рыцари тоже убивали. Тоже лгали.       А ещё Дилюк был Рыцарем.       Ото всех этих новых сумбурных мыслей пухла голова, но кое-что из речи Крепуса Кайе всё же было знакомо. Притворство. Вот, например, все понимали, что Кайя вовсе не хозяйский ребёнок, но притворялись, что принимают его, как своего. Как будто он тут не лишний. Потому что так велят какие-то странные правила приличия. И сам Кайя притворялся, врал про своё прошлое и про будущее. Видимо, такой была цена «политики».       — Я сделал то, что посчитал нужным. Надеюсь, однажды ты сможешь меня понять.       Перед глазами плыло.       — Почему они были «ужасными»?       Крепус выпрямился и задумчиво глянул на него, взвешивая, стоит ли обременять мальчика ещё сильнее. Кайя нашёл в себе силы посмотреть ему в лицо. Он часто дышал, кожу щёк неприятно стягивали подсыхающие дорожки от слёз, а грудь будто бы придавило огромным булыжником — Кайя чувствовал себя отвратительно, но не собирался сдаваться. Ему нужны были ответы. Это меньшее, что Крепус мог для него сделать.       — Ты знаешь, кем они работали?       — Я не… Нет. Представляли какой-то клуб или общество? — вспомнил Кайя свой разговор с Фредериком, состоявшийся, казалось, целую вечность назад.       — Да, общество «Ветряных Астр», далёкие выходцы из старых аристократических кланов Мондштадта. Они выступают с политическими предложениями, хотя, как по мне, чаще просто впустую разглагольствуют между собой, — в голосе Крепуса мелькнула капля того страшного брезгливого раздражения, но он быстро вернул себе самообладание, — в общем, ведут политическую деятельность, устраивают встречи, пьют, играют в азартные игры, охотятся — полноценный набор развлечений «высших слоёв общества». Одно время даже газету свою издавать пытались. Это довольно закрытая группа, которая, однако же, решила обратиться к нашей винокурне, чтоб попробовать наладить поставки вина для их встреч. Видимо, понадеялись, что раз уж Рагнвиндры тоже корнями уходят в аристократию, я захочу с ними работать. Но, когда я чуть глубже копнул в их деятельность… Они используют детский труд.       Крепус замолчал, сцепив руки с побелевшими костяшками в тугой замок. Кайя заметил, как напряжена его челюсть. Он не торопил: мужчине, очевидно, нужно было собраться силами, чтобы продолжить свой рассказ.       — «Астры» находят детей, которым больше некуда деться — бедняков, сирот, бродяг — и за крышу над головой заставляют их трудиться в нечеловеческих условиях. Вся их красивая богатая жизнь построена на горбах тех, кто в своей не видел ничего лучше вшивой подстилки и чёрствой корки хлеба. А с недавних времён, как мне удалось выяснить, они нашли новый способ заработка. Продажа их рабочей силы. Иногда за границу.       Кайя вспомнил, как на него вчера посмотрел тот тип, неспешно снимая в прихожей пальто и цилиндр. На ум наконец-то пришли нужные слова. «Оценивающе» и «жадно». Его передёрнуло.       — Я не могу допустить, чтоб это продолжалось. И, стоило мне представить, что нечто подобное может случиться с моими сыновьями, — Крепус со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, — я не выдержал. Поэтому и… Набросился на него вот так, по-дикому. Со стороны, должно быть, выглядело ужасно.       — А как это происходит обычно? — Кайя тут же пожалел о своём вопросе.       — Их разделывают и готовят.       — То есть, — слова встали в горле костью, — мы за столом уже ели человеческое мясо?       Крепус заметил, как побледнело лицо Кайи, и лишь тогда осознал, что в этот раз ему стоило промолчать. Он попытался хоть как-то сгладить ситуацию:       — Я не буду тебе врать, Аделинда вряд ли распоряжалась о подготовке отдельных блюд. Раньше ведь были только мы с Дилюком, нужды не возникало. Но, пожалуйста, не пугайся так. «Это» — редкая оказия. Клянусь, большая часть еды, что подавалась в поместье, была обычным животным мясом.       Нужды не возникало? Кайя крепче сжал держащую его ладонь. Он не посмел посмотреть себе за плечо.       — Так Дилюк тоже знал?       Крепус обменялся тревожным взглядом с сыном, а затем кивнул:       — Да.       Кайя не чувствовал уже ничего. Пропал страх, пропал гнев, пропало чувство самосохранения, он бездумно пялился перед собой, повинуясь белому шуму в голове. Но по щеке всё равно почему-то покатилась слеза. Крепус приглашающе раскрыл руки для объятия, и Кайя нерешительно подался навстречу, прижимаясь к чужой груди. Пронеслась мысль: как бы не испортить влагой его дорогой бархатный жакет. Руки у отца были очень крепкие, в них Кайя всегда ощущал себя тепло и надёжно. Одна держала его за плечи, другая гладила по спутанным волосам. Сбоку к нему привалился забравшийся на кровать Дилюк.       — Я люблю тебя. Я вас обоих очень люблю. И никогда и пальцем не трону. Я пойму, если ты теперь начнёшь смотреть на меня по-другому. И всё равно вынужден просить, чтобы ты хранил этот разговор в тайне. Прости меня, мой мальчик. Знаю, я возлагаю на твои плечи огромный тяжёлый груз. Ни один ребёнок не обязан держать в душе такой секрет, — отец поцеловал его в макушку, — прости меня, если сможешь.       Кайя ничего не ответил.       Из коридора послышался звук каблуков. В дверь тихо постучали. Голос Аделинды радостно возвестил, что завтрак подан к столу.

***

      В таверне, под вечер наполнившейся посетителями, зашедшими сюда после работы, чтоб пропустить с друзьями по стаканчику, стоял привычный гомон. У самой барной стойки, то и дело заказывая себе очередную стопку, сидели два порядком поддавших мужчины, обсуждавшие последние городские сплетни:       — Никто так и не знает, куда они деваются! Я вот думаю, что Полуночный герой им просто такую взбучку устраивает, — он стукнул себя кулаком по открытой ладони, — что всякое желание дальше преступления совершать отпадает. Вот этих бандитов потом и не видно. Я бы на их месте тоже носа не показывал. Вообще, поговаривают, что некоторые даже из Мондштадта убегают!       — Ну а я слышал, что он их просто Рыцарям сдаёт. За шкирку берёт и прямо под двери доставляет, упакованных, понимаешь ли. Хотя, как по мне, бред это всё. Думаю, у такого человека, как Полуночный герой, методы должны быть посерьёзнее…       Сидящий рядом с ними человек тихонько усмехнулся себе в стакан. «Вы даже не представляете, насколько». Он залпом осушил остатки вина и тенью вышел из таверны, сливаясь с мраком ближайшего переулка. У него оставалось незаконченное дело.       В замке глухо загремели ключи — неизменно плотная связка на тяжёлом металлическом кольце — и в дверном проёме показалось лицо Аделинды, подсвеченное масляным фонарём, который она держала высоко над головой. Она подслеповато сощурилась, привыкая к потёмкам заднего двора, но вскоре с узнаванием улыбнулась, отчего морщины на её лице, выдававшие продолжительность и тяжесть её работы, немного разгладились.       — Мастер Кайя! — она приложила руку к сердцу. — Очень приятно, что вы здесь! И в равной степени неожиданно. Мне передали, что вы хотели меня видеть, а я удивилась, что вы через парадную не вошли.       — Добрый вечер, Аделинда, я тоже рад тебя видеть. Но, боюсь, через переднюю дверь мне показываться было бы несколько проблематично, — он улыбнулся, понизив голос, — у меня посылка для мастера Дилюка.       — Очередная? — Аделинда, не поворачивая головы, окинула взглядом двор: не подслушивает ли кто. — И что же на этот раз?       Кайя хмыкнул.       — Свинья. Будешь так любезна, отопрёшь мне подвальную дверь?       Подвал был чуть тёплый и влажный, как и подобает винному погребу, занимавшему собой большую часть подземного пространства. Наличие на винокурне подвала как такового вопросов ни у кого не вызывало. Ну а про эту слабо освещённую комнатку, терявшуюся в самом конце коридора, знало всего несколько человек. Идеальное место для тех, кто желает скрыться от посторонних глаз. Кайя ловким отточенным движением закрепил узел на чужом затылке, после чего принялся возиться с верёвкой, затянутой на скорую руку. Его собеседник попытался что-то ему сказать, но из-за повязки во рту получилось мычание.       — Уж извини, приятель, такова судьба. Да не дёргайся так. На твоём месте, я бы просто понадеялся, что всё пройдёт быстро. Но, зная его… Маловероятно.       — Капитан.       Кайя замер. Губы расплылись в печальной усмешке. Он поправил верёвку и повернулся, отвешивая театральный поклон.       — Мастер Дилюк.       На его лице красовалась излюбленная суровая мина, за которой невозможно было считывать ни мысли, ни эмоции Дилюка. Кайя подошёл ближе.       — Ещё один нарушитель городского спокойствия. В основном домогался до женщин, но на его совести также несколько краж и одно вооружённое нападение. Думаю, ваша клиентура. Не переживайте, я его поймал во внерабочие часы, вопросов ни у кого возникнуть не должно. Не хотелось бы вас лишний раз в разборки с Рыцарями вовлекать.       Кайя выделял каждое слово своими фирменными кошачьими интонациями. И когда только всё их общение успело превратиться в бесконечный фарс?       Глупый вопрос. Кайя прекрасно знал, когда.       Он прошёл мимо Дилюка, собираясь уйти.       — Почему?       Кайя остановился. Ни один из них не обернулся.       — Почему ты продолжаешь это делать?       — Просто подумал… — «Удивительно». Кайя усмехнулся. — Ты намного дольше меня во всём «этом» осознанно участие принимал. Привык, должно быть. Вкус детства, всё-таки. Напоминает об… — Кайя осёкся и с горькой улыбкой покачал головой.       Всего на секунду он позволил себе встретиться с Дилюком взглядом. Тот внимательно выискивал в нём что-то. Давно потерянное и позабытое. И, впервые за долгие годы, Кайя не смог отыскать в его выражении осуждения. Вместо этого знакомо сведённые брови, поджатые губы, напряжённая челюсть — всё выдавало в нём скорбь. Только бороды не хватает. Кайя тряхнул головой и, нарочито расслабленно пожав плечами, направился к выходу. Вслед он очень тихо бросил:       — Решил, что ты можешь скучать по нему. Я иногда скучаю.