Some kind of monster

Их маленький мирок, сотканный из кошмаров, обнесен высокими стенами. Вечерами они засыпают под вой чудовищ, словно явившихся из самых бредовых снов, – с наступлением сумерек гриверы собираются у ворот и толпятся там до самого рассвета; приютели быстро учатся не обращать внимания на отвратительный скрежет и хлюпанье, которые издают эти монстры, быстро привыкают засыпать, не представляя их бесформенные тела в гадкой слизи и отблески острых лезвий. Но Ньют не может привыкнуть, не в силах научиться. Он трет воспаленные слезящиеся глаза, давит пальцами на веки до тех пор, пока не начинает видеть огненные круги. Чудовища за стенами манят, и если бы была возможность, если бы обнаружилась какая-нибудь щель в стене, Ньют уже давно бы выбрался и отдал себя на растерзание – кратковременная, если повезет, боль, но потом долгожданное забытье. Появление Томаса все меняет. В Томасе целое море злости, отчего его глаза светлеют с карего до золотистого. Сначала Ньют думает, что чайник злится на Лабиринт, на Создателей, на всю эту невидимую систему, которая заперла их в безобразной реальности, но позже становится ясно: Томас злится на себя. Он – один из тех, кто создал Лабиринт. Он – чудовище. Это лучшая новость за последние два года, – думает Ньют. Окруженный кишащей монстрами темнотой, Ньют вслушивается в размеренное дыхание спящих рядом и впервые не слышит завывания гриверов, зато прекрасно улавливает шумное дыхание Томаса – тот не спит. – Пойдем, – шепчет Ньют. – Пойдем со мной. Вдали от Берлоги, среди кустарников, больше похожих на черные бесформенные тени, Ньют представляет, как сейчас попросит Томаса убить его: перерезать глотку, выпустить кишки, пропороть украденным с кухни ножом желудок – умереть от рук чудовища в любом случае будет правильно, все равно что соблюсти неписанный закон их уродливого мира. Он уже почти готов озвучить просьбу, но Томас играет на опережение – сухие неумелые губы прижимаются к губам Ньюта, и все просьбы умирают в гортани, так и не родившись. – Это просто чудовищно, – стонет Ньют, когда Томас целует его ключицы, когда его пальцы пробираются за пояс штанов. – Я шел сюда не за этим, Томми, не за этим… Уродливый мир, увитый плющом: ты получаешь любовь, когда идешь за насилием. Несколько недель спустя Ньют будет вспоминать эти минуты: как сухие ветки и мелкие камни впивались в лопатки, пока Томас наваливался на него всем телом, а он принимал эту тяжесть с благодарностью, кусал губы и то впивался дрожащими пальцами в жесткие плечи, то скреб ногтями по земле – и эта грязь в мутном предрассветном свете казалась похожей на засохшую кровь. И что-то в нем умирало с каждым движением, с каждым толчком – умирало, чтобы через секунду позволить оглушенному Ньюту почувствовать себя запредельно живым. Именно это он вспомнит, когда они с Томасом будут перекатываться по земле, осыпая друг друга ударами и проклятиями, и Ньют будет кричать: – Убей меня! Это я, я – чудовище, я – долбаный хряск, убей меня! В конце концов, Томас выстрелит. Там, где есть любовь, обязательно найдется и милосердие. Уродливый мир, увитый плющом: тебе приходится убивать, если хочешь спасти.