Победителям

Чертов дождь не прекращался четвертую неделю. Ньюту казалось, что ему следует отрастить себе жабры, чтобы не стать похожим на разбухшую от воды кипу бумаг. – Когда же гребаный ливень, наконец, закончится? – зло отплевывался от стекающей по лицу воды Минхо. Несмотря на непрекращающийся небесный душ, он был вымазан в грязи с ног до головы. Да все они были перепачканы в грязи, крови и дерьме – такая вот романтика войны. A la guerre comme a la guerre, любил повторять Алби, пока не подорвался на мине и ему не оторвало ноги – отправили в полевой госпиталь. В тот день Ньют подошел к Томасу и сказал: – Если меня зацепит, обещай, что пристрелишь. Лучше сразу сдохнуть, чем остаться овощем или калекой. Обещаешь? Томми, конечно, сначала послал его куда подальше и даже съездил разок по зубам – в порыве чувств, не иначе, – но потом все же согласился. Минхо, услышав этот разговор, пообещал «пристрелить двоих долбоебов прямо здесь и сейчас, если они не перестанут приманивать смерть тупыми разговорами». Он вообще оказался на редкость суеверным типом. Ньют тоже хотел бы знать, когда кончится дождь, но куда больше его интересовало, когда кончится война. Если вода хлестала с небес почти четыре недели, то кровь проливалась девятый месяц. Когда дело касается войны, никакие метафоры не способны укрыть от пуль. Вдалеке что-то взорвалось с диким грохотом, но никто не мог сказать точно: очередной раскат грома или где-то рванул снаряд. Ньюту осточертело и то, и другое.

***

– С днем рождения, живучий сукин сын! Прямо таки с юбилеем! – засмеялся Минхо, протягивая Ньюту походную флягу, в которой вместо воды плескался чистый неразбавленный спирт. Двести пятьдесят дней в строю, а он все еще жив – отличный повод выпить. – И где мой подарок? – откашлявшись, поинтересовался Ньют. – Вот ведь жадный еврейский поганец, – восхитился Минхо, но все-таки отдал сигареты и шоколад из своего пайка. – Если продержишься триста дней, – деловито произнес Томас, отхлебнув из фляги. – И к тому времени мы выберемся из этой дыры, то я лично заплачу какой-нибудь девице, чтобы она отсосала тебе. Ну, как тебе стимул? Минхо заржал: – А если не выберемся, ты сам ему отсосешь? – Нет, заплачу тебе. – Придурки контуженные, – резюмировал Ньют и отобрал у них флягу. В конце концов, у него сегодня праздник, ему спирт нужнее. В их редеющем отряде почти никого невозможно было вывести из равновесия. Только смерть была волнительной, все остальное отбрасывалось в сторону, как незначительное. Через полтора месяца они вошли в Нарвик и Томас выполнил свое обещание. Женщина была на вид почти вдвое старше его; худое изможденное лицо и тонкие бескровные губы. Ньют был готов уйти, но Томас, стоящий рядом, крепко стиснул его плечо. – Тебе понравится. Рот у проститутки оказался очень горячим и, наверное, очень умелым – Ньюту не с чем было сравнивать. И все-таки не хватало какой-то малости. А потом рука Томаса вдруг оказалась у него на затылке, слегка массируя и поглаживая. И Ньют кончил во влажный рот неизвестной женщины. Хуже было то, что он не смог прикусить себе язык, когда выдыхал: – Томми... Томас никак не прокомментировал. Он всегда был отличным другом.

***

– У нас есть приказ, – орал Ньют. Боль с каждой секундой растекалась по ноге огненной волной. – Нахуй приказы, – в ответ орал Минхо, опять отплевываясь от ненавистного дождя. – Я не брошу тебя здесь! – Где Томас? – Томаса тоже нахуй, – огрызнулся Минхо, закидывая руку Ньюта себе на плечо. – Давай, держись, лагерь в той стороне. – Если меня отправят в полевой госпиталь, то вряд ли я потом смогу вернуться в этот отряд. – Ничего, сэр Ньютон, мы тебя сами подлатаем. – Опять ваши рожи вместо сексуальных медсестричек? Что же за жизнь такая собачья... – простонал Ньют, превозмогая все нарастающую боль. Идти не получалось совсем, Минхо приходилось тащить его на себе. – Скалишься? Жить будешь. Между деревьев замелькали огни стоянки их отряда. Минхо велел сжать зубами деревяшку, а потом помогал Томасу держать Ньюта, пока Бен вытаскивал пулю. По брезентовой палатке колотил град вперемешку с дождем, Ньют выл и невнятно ругался, выгибался дугой, когда пулю вытащили и Бен прижигал рану раскаленным ножом. – Кажется, мышцу все-таки задело. Бегать он вряд ли сможет. – Этот сможет, – Минхо вытер грязной тряпкой лицо Ньюта, только сильнее размазав грязь. – Он у нас упрямый. Да, боец? Ньют мотнул головой – язык он все-таки умудрился прикусить. Томас незаметно сжал его ладонь. Боль в ноге как будто бы стала легче.

***

– Они там совсем ополоумели? Когда пришлют подкрепление? – Сержант сказал, что подкрепление должно подойти к концу недели. Ньют был уверен, что к концу недели все они будут лежать в грязи, уставившись остекленевшими глазами в серое французское небо. Томас разделял его уверенность. И только Минхо огрызался и пытался грубыми шутками поддержать боевой настрой. Война пожирала мир вокруг них, она, как ненасытное чудовище, питалась кровью, порохом и огнем. Их поредевшая дивизия продиралась через Ла-Манш, ежедневно оставляя позади себя окоченевшие трупы солдат – своих и чужих. Ньют перестал оглядываться. Наверное, в какой-то момент не смог уловить разницу, вглядываясь в останки подорвавшегося на снаряде бедолаги: изуродованное до неузнаваемости месиво, которое еще минуту назад ходило, дышало и имело вполне человеческую форму, после взрыва утратило все знаки отличия. Больше не было своих и чужих, остались лишь живые и мертвые. Последних с каждым днем становилось все больше. К концу осени, когда земля по ночам начала покрываться ледяной коркой, Ньют неожиданно даже для себя сорвался.

***

С каждым шагом нога ныла все сильнее, но он продолжал идти. Не остановился, даже когда его окликнули в два голоса. Через минуту его схватили под руки и как следует встряхнули. – Далеко собрался? Ньют попытался стряхнуть удерживающую его за локоть руку. – Подальше отсюда. Война кончилась. Где-то вдалеке громыхнуло. Томас смотрел непонимающе, только открывал и закрывал рот. Это всегда делало его до смешного похожим на выброшенную на берег большую рыбу. Ньют наконец-то вырвался из захвата. – К черту. Моя война закончилась. – Сдурел? Это называется дезертирство, больной ты идиот! – Минхо никогда не считал нужным подбирать слова. – Куда ты пойдешь? По всей Европе война, тебе не удастся перебраться на континент. Да ты сдохнешь быстрее, чем доковыляешь до ближайшей границы. Ньют знал, что Минхо прав, но за его спиной было четыреста восемьдесят три дня в строю, и он не собирался добавлять к этой цифре ни одной лишней минуты. А потом Томас неожиданно сказал: – С войны не возвращаются. Даже живые. На Ньюта вдруг навалилась бесконечная неподъемная усталость. Он прислонился к дереву и посмотрел вверх. С неба медленно падали хлопья снега, больше похожего на пепел. Может, это и был пепел. За два дня до Рождества его отправили «в запас». – Целый месяц будешь балду пинать, ленивая задница. В Италии сейчас как на курорте, во всяком случае в окрестностях Рима. Я слышал, все бомбежки переместились ближе к Тоскане. Тон Минхо, как обычно, был далек от дружелюбного, но в глазах плескалась неподдельная тревога. Ночью Томас прижимался к Ньюту со спины и почти до хруста стискивал ребра. Его дыхание выжигало затылок. Но Ньюта уже и без того давно всего выжигало: войной и усталостью. Под утро приснился сон-воспоминание про Нарвик. Он не помнил лица той женщины, но отчетливо увидел будто со стороны, как Томас зарылся ему пальцами в волосы. Возбуждение накатывало волнами, а потом он резко проснулся и всхлипнул, кончая в чужую ладонь. В относительно спокойный Рим бесповоротно расхотелось.

***

Вернуться в свой гарнизон не удалось. К концу мая стало известно, что возвращаться некуда – почти все погибли, немногие выжившие были неизвестно где: другие дивизии, полевые госпитали, службы запаса. У простого рядового не было шансов получить информацию о местонахождении таких же рядовых. Ньют не знал, живы ли его друзья. Порой не был уверен жив ли сам, только тупая боль в ноге отрезвляла и возвращала в реальность. Ему казалось это забавным: люди вокруг держались за воспоминания о семье, о родном доме, о мирном времени, держались за что-то светлое, и только Ньют держался за боль. Когда он думал о Томасе, то все равно выходило, что держался за боль. Чаще всего он запрещал себе думать, предполагать или тем более надеяться. Получалось с трудом. Год спустя поползли слухи о скорой капитуляции Германии. Еще через месяц стало понятно, что слухи были сильно преувеличены – война пошла на очередной круг. Земля не успевала просохнуть от проливавшейся крови.

***

В Мюнхене Ньют снова столкнулся с Минхо. Томаса с ним не было. «Пропал без вести» с вероятностью девяносто девять процентов значило «погиб при исполнении».

***

В день, когда они наконец-то взяли Берлин, с неба лил ливень такой силы, что заглушал победные крики. У Ньюта не было сил радоваться. Его постоянно кто-то обнимал, кричал на ухо «война закончилась», а он только и мог вспоминать слова Томаса о том, что с войны не возвращаются даже живые. Доля правды в этом утверждении определенно была: они сидели с Минхо на пороге какого-то полуразрушенного здания и пытались понять, куда же им возвращаться. Перемолотый через военную мясорубку мир казался абсолютно незнакомым. – Он просил тебе передать, если вдруг ты переживешь войну... – без предисловий начал Минхо, но Ньют его прервал. – Не надо. К черту. Не хочу знать. Минхо послушно заткнулся и лишь неловко похлопал его по плечу. Дождь резко закончился, солнце прорывалось сквозь облака, слепило, отчего начинали слезиться глаза. Новая – мирная – весна по-привычке пахла порохом. Ньют не хотел знать, но все же знал. Он встал и пошел вперед. В этот раз его никто не окликнул.