I hope you find your love

      Я знаю, что ты никогда не любил меня. И знаю, что никогда не являлся объектом твоего счастья. Играть мной было весело, не правда ли? Признаться, мне тоже… Было весело.       Большими шагами ты преодолевал половину пути за раз, пока мне приходилось настойчиво кидаться за твоей рукой, и всякий раз, в попытке ухватиться, я выглядел слишком глупо. Но куда более глупым я ощущался самим для себя тогда, когда думал, что если я перестану это делать, ты… Уйдёшь.       О, нет. Ты не уйдешь. Нет, нет, нет. Это же ты. Это бы не было так просто.       Мои губы предвкушающе улыбаются, пока острота белых зубов наполняется кровяными каплями. Уйти было бы неправильно.       Правильно — поставить на колени. Я вспоминаю как из гордого, но жалкого мальчишки, пытаюсь стать самодостаточным и сильным.       Я слабый. И ты пользуешься этим, когда мягкой кистью проводишь по щеке моей. Когда холодное прикосновение становится ледяным. А затем горячим. Ногти вонзнаются под кожу и ты улыбаешься. Ты всегда улыбаешься, когда делаешь кому-то больно. И чем больнее, тем лучше. Потому что это заставляет тебя чувствовать себя не таким ничтожным и мерзким. Не так ли, лучший пытающий всея портовой мафии? Не так ли, Дазай?       «Чу~уя», — протягивается так вольяжно. Даже воспоминание слишком живое. Так отчётливо, что тело вздрагивает от отвращения до того, как осознание этого чувства приходит. Но выгнать чужой образ из головы становится непосильной ношей.       Голос нежный, увлеченный, я слышу в нём собственные хладные ноты, будто бы он выдрал их из меня каких-то тех времен, о которых вспоминать жутко. Будто, когда-то, я был сильным. И смотрю на то, что принадлежало мне. Искаженное, разобранное до самой сути и так плохо скопированное. Но присвоенное. Со всей жадностью только ему одному присущей.       Мне приходится вырвать себя из воспоминаний на хотя бы одну кружку чая. Остывшего, кажется, уже очень давно. Мысли путются, а сообщение о совместной работе с детективным агентством выбивают из колеи. Прошлое имеет имя, которое хочется забыть, запах сигрет, вина, секса и вечной попытки угадать то, чего желает один конченный уродец, чтобы, правильный ответ или нет, собирать свои зубы из кровяной каши во рту, уже не боясь проглотить парочку.       И прошлое это отдаёт отдельной, совсем не физической болью. Желание откупорить бутылку вина и залить её до дна увеличивалось в геометрической прогрессии. К сожалению, пара часов забытья не вылечит её. И я вновь стараюсь погрузиться обратно. В ту реальность, в которой когда-то жил.       «Почему ты просто не можешь следовать за мной до конца? Быть всегда рядом? Это ведь так просто, Чуя» — этот ласковый голос, убаюкивающий почти и тяжелая хватка в волосах. Так неприятно, и даже… страшно, что кровь отходит от рук к ногам. Вырваться и бежать. Бежать. Бежать. От сюда. Надо. БЕЖАТЬ.       «Хуйню не неси», — в ответ до него ещё пытаюсь сказать хоть что-то. Пока его милое лицо, такое улыбчивое и заносчивое, не наполняется раздражительностью.       Он не говорит. Прикрывает глаза и с той же улыбкой пинает ногой в живот, так, что искры из глаз раскрашивают мир. Адреналин наконец-то смягчил ощущение боли, и чужая квартира наконец перестала доставлять столько страха и ужаса, опьяняя по лучше любой выпивки. Я смеюсь. Даже когда он за рыжий спутавшийся ком вверх голову поднимает, до упора, об стену.       «Ты так сильно меня ненавидишь?», — ухмылка на настолько побитом юноше смотрится воистину странно. Если бы мне было до этого дело, конечно.       Дазай манерно хлопает ресницами, словно бы извинясь за свою агрессию.       «Разве я бы мог? Я так сильно люблю тебя, но ты не оставляешь мне выбора, Чу~я. Думаешь, мне бы и самому хотелось бить тебя? Но даже моего бесконечного терпения не хватает на твои выходки. Если бы не я, от тебя, юродивого сироты, давно бы уже избавились».       Мне вновь приходится сделать глоток чая. Крепкий. Холодный. И отрезвляющий. Вспомнить о безопасной комнате моей квартиры. Сделать очень глубокий вдох. И с сожалением посмотреть на свои сжатые до боли пальцы. Так незаметно напряженные. С жаром внутри кулака и холодным потом снаружи. Мне требуется ещё некоторое время, чтобы разжать его.       — Всё хорошо, даже если мы пересечемся завтра. Всё будет хорошо. Я сильнее его. Я сильнее травмы. Я буду в порядке. Я буду, блядь, в порядке. — и залпом допиваю содержимое стакана. Надо бы поставить чайник снова.       Маленький я из воспоминаний молчит. Он подавлен. Он сломан. Но не сломлен. И чувствовать его боль — вспоминать о той силе, что преобрести было так сложно. Былое становится ещё туманнее, ведь в тот день дать отпор не мог бы. Но этот подросток вновь нахально улыбается. Как сделал бы то я сейчас. И широко открывает свой окровавленный рот.       «Ты не сможешь меня контролировать. Как бы ни хотел. А потом, тебе, это скажет каждый. Каждый кого ты попытаешься так к себе привязать», — и мысли о минувшем наконец отпускают. До следующего подобного приступа. Но я помню. Я помню тот день. Когда положил начало тому, кем являюсь сегодня.       Я выдахаю спокойно, и чайник довольно щелкает, говоря о том, что воду кипятить он закончил. И можно бы налить ещё одну кружку чая.       — Тогда он сказал, что любви не было… — говорю эти мысли вслух, сбиваюсь, заметив это за собой, но после… Разрешаю себе продолжить. — Но я правда любил его… Может, годы среди людей получше… Могли бы дать ему шанс переосмыслить то, что происходило… — хотелось бы, верить, что такое возможно. Наверное, я думаю о таких вещах, потому что мои чувства были так сильны. Я знал, что был лишь заменой Одасаку, и что вряд-ли кто-то когда-то смог бы занять это место, встать точь в точь в гранеенные рамки. Но хочется верить, что когда-то он поймёт, что рамки и зависимости лишь рушили его счастье. Когда-то… Но уже точно… Без меня. И это к лучшему.