Demetri

Вольтерра всегда была холодной. Не тем холодом, что щиплет щеки зимним утром, а холодом вечным, глубинным, исходящим от самого камня. Холодом, который за восемьсот лет успел просочиться в кости, выморозить душу, оставив лишь удобную, привычную пустоту. Деметрий стоял на своем посту в галерее, ведущей в тронный зал, и этот холод был его единственной реальностью. Он был частью механизма, идеально отлаженной шестеренкой в часах, отсчитывающих бесконечные века. Но в последние месяцы в этой отлаженности появился сбой. Тихий, настойчивый, как далекий звон колокольчика в глухой ночи. Имя этому сбою было — Париж. А точнее — девушка из Парижа с лицом его умершей любви. Его командировки для проверки Каленов стали единственным лучом света в его вечной ночи. Белла, Эдвард и их гибридное чадо, Ренесме, жили своей тихой, затворнической жизнью где-то в лесах штата Вашингтон. Их проверка отнимала у него не больше дня. Остальное время… остальное время он крал. Он летел в Париж, как мотылек на огонь, зная, что обожжется, но не в силах устоять. И вот он снова здесь. Париж пах дождем, свежим хлебом, дорогими духами и угольной гарью из труб старых домов. Он стоял на мосту Искусств, опираясь локтями на холодный чугун перил, и смотрел, как огни города дрожат в темной воде Сены. В кармане его безупречно сидящего пальто лежал телефон — современное изобретение, которое он презирал, но был вынужден использовать. На экране была открыта страничка в социальной сети. Ее страничка. Odette Lérin. Не Одет, а Одетт. Полное имя звучало еще более изысканно и болезненно знакомо. Она выложила новое фото. Не селфи, а снимок, сделанный, видимо, другом: она сидела на подоконнике своей мансарды на Монмартре, скрипка лежала на коленях, а она смотрела в объектив с задумчивой, чуть отстраненной улыбкой. За окном закат окрашивал небо в цвета шампанского. Подпись: «Où est ma vie? Où est mon âme? Voilà, voilà, voilà que je suis là.» («Где моя жизнь? Где моя душа? Вот, вот, вот же я здесь»). Он выключил телефон. Эти слова, эта песня… она преследовала его. Он слышал ее по радио в такси, ее напевала девушка в кофейне, ее мелодия крутилась в его голове, накладываясь на воспоминания о Катрин. «Вот же я здесь». А где был он? Застывший между прошлым и настоящим, между долгом и безумием. Он знал ее расписание лучше, чем собственные обязанности перед Вольтури. Сегодня вечером она должна играть у Центра Помпиду. Его ноги сами понесли его туда, будто на невидимом поводке. Толпа туристов и местных жителей образовала небольшой полукруг. И в центре была она. Одетт. В простом черном платье, с волосами цвета белого золота, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди. Она играла «La Vie en Rose». Но это была не та жизнерадостная, победоносная версия, что знает весь мир. Это была медленная, меланхоличная, почти траурная аранжировка. Каждая нота была наполнена такой тоской, таким знанием о неизбежности конца, что у Деметрия сжалось горло. Он стоял в тени, прислонившись к стене, и позволял музыке омывать себя. Он закрыл глаза. Воспоминание нахлынуло, яркое и болезненное, как удар кинжала. Франция, 1743 год. Катрин. Они сидели в саду за домом ее тетки, украдкой, под покровом быстро спускающихся сумерек. Она напевала ему что-то, какую-то народную песенку, голосом тихим и чистым, как родниковая вода. Он, могущественный вампир, ищейка Вольтури, затаив дыхание, слушал эту простую мелодию. В ее голосе была вся та простая, хрупкая человеческая жизнь, которой он был лишен. Он смотрел, как шевелятся ее губы, как ловят последние лучи солнца ее белые ресницы, и думал: «Вот оно. Вот мой Рай. И он мне не принадлежит». — О чем ты? — спросила она, заметив его взгляд. — О том, что я никогда не слышал ничего прекраснее, — ответил он честно. Она покраснела и опустила глаза. — Ты смеешься надо мной. — Никогда, — он поймал ее руку и прижал к своим губам. Ее кожа пахла полевыми травами и мылом. — Ты — сама музыка, Катрин. Музыка, которую я думал, что навсегда забыл. Он открыл глаза. Музыка смолкла. Одетт кланялась, улыбаясь смущенной улыбкой, пока люди бросали монеты в открытый футляр от скрипки. Ее взгляд скользнул по толпе и на секунду задержался на нем. На его темной, неподвижной фигуре в тени. Не было страха, не было узнавания. Было лишь легкое любопытство, которое тут же угасло. Она отвела взгляд, начала собирать инструмент. Он не двигался. Он наблюдал, как она застегивает футляр, как накидывает на плечи клетчатое пальто, как поправляет сумку через плечо. Она была живой, настоящей. И она не была Катрин. В ее движениях была современная уверенность, недоступная женщине XVIII века. В ее осанке — независимость. Катрин была тюльпаном, хрупким и нуждающимся в опоре. Одетт была… розой. Простой, стойкой, умеющей гнуться под ветром, но не ломаться. Она двинулась прочь, и он, как призрак, последовал за ней. Он не преследовал ее. Он просто… шел тем же маршрутом. Это был их немой ритуал. Она шла по своим делам, а он провожал ее до дома, останавливаясь в двух шагах от подъезда, наблюдая, как свет в ее мансарде загорается теплым желтым светом. Иногда он стоял так до рассвета, пока шторы не начинали светлеть от утренней зари. Это была его форма поклонения. Его чистилище. Прошла неделя. Он сидел в маленьком, прокуренном джаз-клубе в Латинском квартале. Место было ее открытием. В одном из своих постов она упоминала его как «место, где время теряет смысл». И он пришел сюда, чтобы понять, что она имела в виду. Клуб был полон. Парочки шептались за столиками, одинокие люди слушали музыку, уставившись в стаканы. Играло трио — пианино, контрабас, саксофон. Музыка была импровизационной, полной диссонансов и неожиданных гармоний. Она резала слух, но в этой боли была своя правда. И тогда он увидел ее. Она сидела за столиком у стены, одна. Перед ней стоял бокал красного вина. Она не слушала музыку, а скорее пропускала ее через себя, закрыв глаза, слегка покачивая головой в такт. На ее лице было выражение такой глубокой, почти физической боли, что ему захотелось встать и подойти. Спросить, что не так. Защитить. Еще одно воспоминание, острое, как лезвие бритвы. Он нашел Катрин в лесу. Она лежала на земле, и алое пятно на ее белом платье расползалось с ужасающей скоростью. Ее глаза, те самые бездонные голубые озера, были полны не страха, пустоты. Она не понимала, что происходит. Он упал на колени рядом с ней, схватил ее за руку. — Держись, — шептал он, бессмысленно, отчаянно. — Держись, я спасу тебя. И тогда он понял, что спасать уже нечего. Свет в ее глазах померк. Ее рука обмякла. Он остался сидеть на земле, держа на руках ее бездыханное тело, и мир вокруг превратился в черно-белую картинку, лишенную смысла. Он выл от боли, но звук не вырывался из его горла. Это был крик внутри, крик, который не смолкал все эти годы. Он сжал кулаки под столом, чтобы ногти впились в ладони. Боль вернула его в настоящее. Одетт открыла глаза, и ее взгляд снова встретился с его. На этот раз она не отвела его. Она смотла на него с тем же изучающим выражением, с каким он, вероятно, смотрел на нее. Долгие секунды они измеряли друг друга взглядами через задымленное помещение. Затем она медленно, очень медленно, кивнула в сторону пустого стула за своим столиком. Приглашение. Сердце Деметрия, этот давно замерший орган, ударно заработало где-то в горле. Он поднялся. Каждый шаг через зал давался ему с невероятным усилием. Он чувствовал себя не древним хищником, а подростком, идущим на свое первое свидание. — Можно? — его голос прозвучал хрипло. — Я же кивнула, — ответила она. У нее был низкий, немного хрипловатый голос. Совсем не такой, как у Катрин. Он сел. Они молчали, слушая музыку. Саксофон выводил пронзительную, одинокую мелодию. — Вы меня пугаете, — наконец сказала Одетт, не глядя на него, следя за движением пальцев саксофониста. — Я не хочу вас пугать. — Но это не отменяет факта. Вы появляетесь везде, где я бываю. Вы стоите и смотрите. Как будто ждете, что я совершу какое-то определенное действие. Или скажу определенное слово. — Какое слово? — спросил он, искренне заинтересованный. — Не знаю. Может быть, свое имя. Вы смотрите на меня так, будто знаете его, но ждете, чтобы я его подтвердила. Она была невероятно проницательна. Смертные часто были слепы к истинной природе вещей, но она… она видела отголоски. — Меня зовут Деметрий, — сказал он. Она наконец повернулась к нему. Ее голубые глаза изучали его лицо с безжалостной внимательностью художника. — Деметрий, — произнесла она, пробуя имя на вкус. — Греческое. «Посвященный Деметре». Богине плодородия. Иронично. Он удивленно поднял бровь. Иронично. Да. Для того, кто приносит лишь смерть. — Вы изучаете мифологию? — Я изучаю все, что может пригодиться для понимания музыки. А музыка — это закодированная мифология человеческой души. Вы… вы похожи на персонажа из трагедии. Того, кто несет на себе печать проклятия богов. Он не смог сдержать горькую улыбку. — Возможно, вы не так уж далеки от истины. — Почему вы следите за мной, Деметрий? — ее вопрос прозвучал не как обвинение, а как искренняя попытка понять. Что он мог ответить? «Потому что вы — перерождение женщины, которую я любил и которую погубил»? Это прозвучало бы как безумие. — Ваша музыка, — сказал он, находя полуправду. — Она… напоминает мне о чем-то. О ком-то. О времени, которое я потерял. Она внимательно посмотрела на него, и в ее глазах что-то мелькнуло. Не узнавание, а… понимание. — Потеря, — прошептала она. — Да. Я ее играю. Я ее чувствую. Иногда мне кажется, что я играю не свою боль, а чью-то чужую. Как будто я камертон, настроенный на чужое горе. Он замер. Камертон. Это было самое точное определение, которое он когда-либо слышал. — Возможно, так оно и есть, — тихо сказал он. Она допила вино и поставила бокал. — Я не та, за кого вы меня принимаете, Деметрий. У меня нет второго дна. Я всего лишь студентка, которая играет на скрипке, чтобы оплатить учебу. Я не призрак. — Я знаю, — он ответил, и это была правда. Чем больше он наблюдал за Одетт, тем яснее видел разницу. Катрин была порывом ветра, трепетным листком. Одетт была рекой — спокойной, но неуклонной, знающей свое русло. — И все же, — она наклонилась чуть ближе, и он уловил запах ее духов — фиалки, кожи и чего-то неуловимого, чисто ее, — если ваше присутствие как-то связано с этой… чужой болью, то, может быть, вам стоит не следить за мной, а попытаться отпустить ее? — Некоторые вещи невозможно отпустить, Одетт. Они становятся частью тебя. Как шрам. Она снова замолчала, обдумывая его слова. Музыка в клубе сменилась на что-то более плавное, меланхоличное. — Завтра, — сказала она вдруг, — я иду в музей Орсе. Там есть одна картина… она всегда наводит на меня странную грусть. Если вы так хотите быть рядом… приходите. Может быть, вы поможете мне понять, почему. Она встала, не дожидаясь ответа, кивнула ему на прощание и вышла из клуба. Он не пошел за ней. Он сидел и смотрел на ее недопитый бокал, на след помады на его краю, и понимал, что только что пересек некую невидимую границу. Из тени он вышел на свет. И теперь обратной дороги не было.

***

Музей Орсе был полон света, льющегося через стеклянные своды старого вокзала. Деметрий чувствовал себя чужим среди этой толпы, среди этих шедевров, запечатлевших мимолетность человеческой жизни. Он нашел ее в зале импрессионистов. Она стояла перед картиной. Это был не Моне и не Ренуар. Это была работа какого-то менее известного художника — «Одиночество» или что-то в этом роде. На холсте была изображена молодая женщина в белом платье, сидящая на берегу озера в сумерках. Ее поза, разворот плеч, цвет волос… Это была Катрин. Не точь-в-точь, но сходство было поразительным. Художник, живший столетие спустя, никогда не видевший ее, уловил самую ее суть — ту самую смесь невинности и обреченности. Одетт стояла неподвижно, ее пальцы бессознательно сжимались и разжимались, будто перебирая струны невидимой скрипки. — Вот, — тихо сказала она, услышав его шаги. — Она. Я всегда прихожу к ней. Мне кажется, я знаю ее. Знаю, о чем она думает. Она думает о человеке, которого ждет. И знает, что он не придет. Деметрий не мог оторвать глаз от картины. Это было похоже на духовное насилие — видеть ее образ, ее боль, выставленную на всеобщее обозрение. — Почему он не придет? — спросил он, и его голос прозвучал глухо. — Потому что он — часть другого мира. Мира, который она не может понять. И его приход принесет ей только гибель. Она чувствует это. И все равно ждет. Это… самопожертвование. Глупое, прекрасное и безнадежное. Он посмотрел на Одетт. На ее профиль, освещенный мягким музейным светом. Она говорила о картине, но он слышал приговор самому себе. — Вы верите в судьбу, Одетт? — спросил он. Она задумалась. — Я верю в то, что ничто не происходит просто так. В то, что наши жизни… как ноты в партитуре. Они могут быть разбросаны, но в конечном итоге они складываются в мелодию. Иногда трагическую, иногда прекрасную. Но всегда… единственно возможную. — А если мелодия повторяется? — он смотрел прямо на нее, позволяя ей видеть всю боль в своих глазах. — Если та же самая нота звучит снова, через сотни лет? Одетт медленно повернулась к нему. Ее лицо было бледным. — Тогда, возможно, партитура еще не дописана. И у этой ноты… есть второй шанс. Они стояли так, молча, перед картиной умершей женщины, связанные невидимой нитью общего горя, которое только один из них помнил во всех подробностях. — Расскажите мне о ней, — наконец прошептала Одетт. — О той, на которую я похожа. Я чувствую, что должна знать. Иначе эта тень между нами так и не исчезнет. И он понял, что пришло время. Время перестать быть тенью. Время рассказать свою трагедию. Не чтобы привязать ее к себе, а чтобы… освободить. — Не здесь, — сказал он. — Это долгая история. И она не для посторонних ушей. Она кивнула. — У меня есть вино. И терраса с видом на Париж. Они сидели на маленькой террасе ее мансарды. Ночь была теплой. Париж лежал внизу, как россыпь драгоценных камней. Она налила ему красного вина, он не стал отказываться. Ритуал помогал. И он начал говорить. Медленно, с трудом подбирая слова. Он говорил о Вольтури не как о клане вампиров, а как о древней, могущественной семье, связанной строгими законами. Он говорил о своей службе, о долге. Он говорил о Франции XVIII века, опуская самые жестокие детали, но описывая дух эпохи так, как мог описать только очевидец. И потом он дошел до Катрин. Он описывал ее без прикрас — не как святую, а как живую девушку: ее страх при первой встрече, ее стеснительную улыбку, ее мечты о любви, от которых отказался жестокий мир. Он рассказал о их тайных встречах, о ее доверии к нему, странному незнакомцу. Он рассказал о своем признании — кто он на самом деле — и о ее принятии. Он говорил о ее решении бежать из монастыря. И о том, как он нашел ее тело в лесу. Он не плакал. Его голос был ровным, монотонным, как при чтении отчета. Но в этой монотонности была такая бездна отчаяния, что Одетт сидела, не шелохнувшись, обхватив свои колени, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них не было ужаса. Было сострадание. Когда он закончил, на террасе воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города. — И вы думаете, что я… — она не могла договорить. — Я не знаю, что я думаю, Одетт, — он перебил ее, наконец подняв на нее взгляд. Его глаза были пусты. — Первые несколько раз, когда я видел вас, я почти сходил с ума. Для меня это было чудо. Воскрешение. Но чем больше я наблюдал, тем больше я понимал… вы — не она. У вас ее лицо, ее душа, возможно, но ваш ум… ваш характер… вы выросли в другом мире. Вы сильнее ее. Мудрее. И я… я не имею права проецировать на вас ее образ. Это было бы оскорблением. И по отношению к ней, и по отношению к вам. Она долго молчала, переваривая услышанное. — Эти сны… — наконец сказала она. — Иногда мне снится лес. И озеро. И чувство… такого всепоглощающего покоя, когда я рядом с кем-то. А потом — боль. Резкая, как удар. И запах пороха. Я всегда списывала это на стресс перед экзаменами. Теперь я понимаю. Она поднялась и подошла к перилам террасы, глядя на огни города. — Вы любите ее до сих пор. — Да. — А ко мне что вы чувствуете? Это был самый страшный вопрос. — Я чувствую… тягу. Необъяснимую. Как будто мое собственное существо тянется к вам, независимо от моей воли. Я чувствую ответственность. Вину. Я чувствую… надежду. И я ненавижу себя за эту надежду, потому что она эгоистична. Она обернулась. На ее лице была улыбка, но в глазах стояли слезы. — Это… очень честно. Более честно, чем я ожидала. Она подошла к нему. Она была выше Катрин, ее движения были более уверенными. Она остановилась совсем близко. — Я не Катрин, Деметрий. Я не могу и не хочу быть ее заменой. Ее история… она ужасна. И я скорблю о ней, как о сестре, которой никогда не знала. Но я — Одетт Лерен. Я пережила свои собственные боли, свои потери. Я не ангел и не призрак. Я живой человек. Со своими недостатками, своими страхами и своей музыкой. Она подняла руку и, медленно, давая ему время отстраниться, коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми. Живыми. — И мне жаль. Мне жаль вашу боль. И мне страшно. Потому что то, что вы рассказали… это не сказка. Это реальность, в которой есть место монстрам и насилию. Но… — она сделала паузу, собираясь с мыслями, — …но когда я смотрю на вас, я не вижу монстра. Я вижу человека, который несет на себе груз, неподъемный для смертного. И я вижу боль. И я чувствую… что эта боль как-то связана и со мной. Она убрала руку. — Я не могу дать вам того, что вы потеряли. Никто не может. Но если вы хотите знать меня… настоящую… то начните с чистого листа. Не как реинкарнацию Катрин, а как Одетт. Со всеми ее достоинствами и недостатками. Деметрий смотрел на нее, и впервые за двести лет лед вокруг его сердца дал трещину. Это не было всепоглощающей страстью, которую он испытывал к Катрин. Это было что-то другое. Более сложное, более взрослое. Это было признание. Признание ее права быть собой. И его права… начать все заново. — Я бы хотел этого, — тихо сказал он. — Если вы позволите. — Мы можем попробовать, — ответила она. — Но медленно. Очень медленно. Я не готова к вечности, Деметрий. Я готова только к сегодняшнему вечеру. Он кивнул. Это было больше, чем он смел надеяться. Они просидели на террасе до самого утра, не говоря ни слова. Они смотрели, как гаснут огни Парижа и как небо на востоке начинает светлеть, окрашиваясь в перламутровые тона. Для него это был первый рассвет, который он видел не как угрозу, а как обещание. Обещание нового дня. Возможно, даже новой жизни. Он не знал, что ждет их в будущем. Не знал, смогут ли Вольтури оставить его в покое. Не знал, сможет ли его проклятая душа полюбить снова, по-настоящему, без оглядки на прошлое. Но он знал одно: девушка с лицом его погибшей любви предложила ему не воскресить мертвых, а построить что-то новое. И в этом был шанс. Крошечный, хрупкий, как первый весенний цветок, пробивающийся сквозь мерзлую землю. Но он был. И когда первые лучи солнца упали на террасу, Одетт, дремавшая в кресле, открыла глаза и улыбнулась ему. Просто. Без тени прошлого. «Voilà», — подумал он. «Вот она. Жизнь. Настоящая. И я… вот я здесь». И впервые за долгие-долгие века это осознание не принесло ему боли.