Ревность внутри

      Не понимаю, зачем Хэнк вызвался проводить меня аж до подъезда. Боря живет в другой стороне, и даже самые поздние автобусы не ходят в такой час.       Наши глухие шаги тонут в вязкой ночной тишине; в спальном районе не слышно машин и шума прибоя. Обычно, возвращаясь поздно домой, я наслаждаюсь блаженной тишиной, но не в этот раз. От угрюмого, молчаливого Хэнка волнами исходит раздражение и злость. И я не понимаю, на что. Он так быстро переставляет свои длинные ноги, что я со своими короткими едва за ним поспеваю. Не пытаюсь остановить его, вцепившись в куртку, потому что едва ли сейчас он это заметит и просто понесется дальше, а я свалюсь на асфальт, запутавшись в собственных ногах.       У Хэнка дурное настроение с самого утра. Он поздоровался с парнями сухо и безэмоционально, а со мной еще более сухо и безэмоционально. На уроках сидел тихо, насупив брови и уставившись в одну точку. Он даже не тыкал мне в спину ручкой, хотя обычно это его главное развлечение на скучных уроках. То есть, почти всегда, кроме контрольных. Боря даже не отреагировал на бесчисленные ссылки из Тик-Тока, которые я слала ему с самого утра, даже не прочитал. После литературы он подошел к Ольге Васильевне, чтобы обсудить сочинение или какую-то другую ерунду, и я подумала, что его плохое настроение может быть связано с фотками в “Подслушано”, где Рауль с Ольгой выгуливают общего ребенка.       После школы мы бездельничали возле старого футбольного поля, болтая о Дантесе и его возможной “голубизне”, и Киса несколько раз подначил Хэнка, спрашивая, согласилась ли Ольга на минет. Боря вступился за учительницу. Я тогда посмеялась, а на душе заскреблись кошки ревности.       Мы минуем темные дворы, где какие-то идиоты поразбивали флаконы в уличных фонарях. Напряженное молчание угнетает по двум причинам: во-первых, я ненавижу находиться в неведении о причинах плохого настроения у близких, а во-вторых, я просто не умею молчать больше десяти минут. Даже на уроках отвечаю только потому, что устаю сидеть с закрытым ртом.       Есть проверенный метод, который всегда работает для поднятия настроения даже незнакомым людям. Я начинаю петь.       — Все без исключения, взрослые и маленькие, — затягиваю я отвратительно фальшивым фальцетом, пародируя бурундука Элвина, — все любят шарики, сырные шарики! А! А! А! А! — подпрыгиваю и обгоняю Хэнка, чтобы танцевать лицом к нему и спиной к дороге. — Девочки, мальчики, оближешь пальчики! А! А! А! А! Страсть моя!       Застываю с раскинутыми руками и широкой глупой улыбкой на губах. Грудь тяжело вздымается, потому что я не люблю бег, особенно бег во время болтовни и танцев. Жду, что Хэнк, как обычно, усмехнется, закатит глаза и прокомментирует ужасное пение, загасив этим мою музыкальную самооценку. Но парень молчит; брови нахмурены, на лбу пролегла глубокая складка, а губы плотно сжаты. Зеленые глаза сейчас больше напоминают хвойный лес во время грозы — такие же темные и пугающие. Он прячет руки в карманах куртки и просто стоит, словно я какая-то городская сумасшедшая, что бросилась к нему наперерез, станцевала, спела и теперь мешаю идти дальше.       Улыбка сходит с моего лица, руки повисают вдоль тела, и я спрашиваю, теперь уже совсем тихо:       — Хэнк, слушай, я понимаю, что ты расстроен. Но пойми, Ольга же взрослая, давно взрослая. У нее есть сын, а ты, блин, ее ученик! Просто, — я развожу руками и тут же опускаю их, хлопнув себя по ногам, — смирись. Знаю, тебе не нужны советы, но видеть тебя таким — это слишком для меня.       Впервые за весь день выражение лица Бори меняется. Он вскидывает брови, а затем снова хмурится, словно не понимает, о чем я говорю.       — Ольга Васильевна тут не причем, — бросает он резким тоном, что бьет наотмашь как плеть, и, обойдя меня, идет дальше по дороге.       Хочу топнуть ногой, обматерить парня, но все же беру себя в руки и бегу за ним. Догнав, пытаюсь взять его под руку, вцепившись в камуфляжную куртку, но он тут же сбрасывает мои руки.       Наверняка мое недовольное пыхтение слышит вся округа. И я намеренно дышу очень громко и очень недовольно, чтобы Хэнку, наконец, стало стыдно за игнор и он поговорил со мной.       — Вчера я видел, как из твоего подъезда выходил Рауль, — вдруг говорит Боря, не поворачивая головы.       — Что? — непонимающе хлопаю глазами. Кажется, будто я ослышалась.       — Ты слышала, так зачем переспрашиваешь.       Это даже не вопрос. Хэнк бросается в меня словами как гранатами и ждет, когда они взорвутся.       — Я не видела Рауля вчера. Не знаю, что он делал в моем подъезде, может заходил поссать? Я слышала, как бабульки ворчали, что кто-то регулярно метит углы на втором этаже. Вдруг это он.       Мой смешок резко обрывается, когда парень тормозит, да так неожиданно, что я влетаю в него лбом. Делаю шаг назад и понимаю, что мы на заброшенной парковке, заваленной всяким мебельным мусором, который жильцы всех ближайших домов тащат сюда как на свалку.       — Значит, вчера вы не виделись? — едко произносит Боря, разворачиваясь ко мне на пятках. — Только вчера? И как же часто происходят ваши встречи?       Мне не нравится его тон. Совсем не нравится. И вопросы эти, с очевидным контекстом, тоже не нравятся.       — Ты дурак? — раздражаюсь я и кручу пальцем у виска. — Ты что несешь? Зачем мне видеться с Раулем?       — Ну, не знаю, — Хэнк делает шаг ко мне, а я на автомате отступаю назад. — Очевидно, что этому ублюдку с девушками интересно делать только одно. Так, может ты сама расскажешь?       — Мне нечего тебе рассказывать, — пришла моя очередь бить словами как нунчаками. — Между мной и Раулем ничего нет.       — Ага, поэтому он приезжает к твоему дому, постоянно тусуется у входа в школу, и, совершенно случайно, вы с ним сталкиваетесь после бассейна! Точно ничего нет! — голос Хэнка сочится сарказмом как ядом.       — Да ты задолбал! — я вспыхиваю мгновенно как спичка. — Если ты мне не веришь, то зачем вообще спрашиваешь?       — Я хочу знать, какого хуя, — цедит Боря, стиснув зубы и сжав челюсть так, что желваки ходят под кожей. — Почему из всех парней на свете, ты выбрала сраного Рауля!       — Да блять! — мой голос срывается на крик, и я рада, что мы на заброшенной парковке, иначе в нас бы уже летел мусор от недовольных жильцов, разбуженных посреди ночи. — Никого я не выбирала! Никого! Ни Рауля, ни Хуюля, никого!       Топаю ногами от злости и бессилия. Хочется схватить обломок табуретки и как следует отходить ею друга по спине.       — А знаешь, — вдруг успокаивается Хэнк, и на его лицо опускается маска безразличия, — делай что хочешь. Надеюсь, ты будешь умнее той же Ольги и не залетишь в шестнадцать. Бля, где же они, — парень хлопает себя по карманам куртки и штанов, — черт забыл презики. Давай я тебе бабки на карту скину, чтобы на гандоны хватило? Кудинов явно про них забывает.       Клянусь, лучше бы он меня ударил. Это все равно было бы не так больно, как раскаленные ненавистью слова — оскорбительные, унизительные. Скажи их Киса, я бы даже не обиделась, потому что это Кислов и базар он не фильтрует от слова совсем. Но от Бори… Тысячи отравленных игл впиваются в тело. Кровь приливает к голове, но почему-то я чувствую, какая она холодная, ледяная.       Хэнк делает шаг в сторону и поворачивается ко мне спиной, чтобы уйти, но я наклоняюсь за смятой банкой из-под пива и швыряю в парня. Жестянка отскакивает от его плеча и с громким “брям” падает на асфальт. Боря останавливается и медленно поворачивается. Я опускаю руку за еще одной банкой.       — Да как ты смеешь так со мной разговаривать? — внутри раскаляется жерло вулкана. — Ты! Сам спишь и видишь, как трахнешь училку, а мне нотации читаешь, с кем я должна быть, а с кем нет! Ты не охуел, братан?       Новый заряд летит Хэнку в голову, но он вскидывает ладонь, чтобы защититься. Еще одна мокрая жестянка трещит в моих пальцах.       — Даже если бы я трахалась с Раулем, у тебя нет никакого права осуждать меня! Понял? Ты, кусок идиота!       Швыряю в парня всем, что попадается под руку; в ушах грохочет сердце, а тело трясется как железнодорожный состав.       — Хватит, Диана! Блять, — он уворачивается от летящего в него детского стульчика с отломанными ножками и пытается перекричать мои визги, которыми я обзываю Хенкина всеми известными мне оскорблениями.       — Придурок! Долбоящер! Лошадиная жопа! Свиное рыло! Дятлоеб! — фантазия заканчивается, но я не собираюсь останавливаться. — Козлодрочер! Мудохлеб! Херомудень!       — Серьезно? — Хэнк трясет рукой, которая чудом отбила горшок с дохлой геранью. — Что за набор букв?       — Херомудень! Херомудень! Херомудень! — повторяю как заведенная и топаю ногами.       Истерика нападает с оглушительным визгом, и, подлетев к Боре, я бью его. Целюсь кулаком в скулу, но промахиваюсь и попадаю по подбородку, задев губу. Вскрик застывает в горле, когда я с шумным вдохом сгибаюсь пополам, схватившись за запястье. Кажется, теперь я понимаю ощущения Беллы, когда она врезала Джейкобу и сломала руку.       — Ай, больно!       — Блять, — Боря сплевывает кровавую слюну на асфальт и тянет ко мне раскрытые ладони, но я отшатываюсь как от огня. — Дай посмотрю!       — На что посмотришь? Не брезгуешь? Вдруг эти руки дрочили Хуюлю? — взвизгиваю и пытаюсь попасть парню коленом в пах, но он ловит мою ногу, и я едва не падаю на спину.       Запястье саднит после удара, но, ослепленная яростью, я пытаюсь влепить Хэнку пощечину. Он перехватывает мои предплечья и разворачивает к себе спиной. Прижав к своей груди, Боря крепко стискивает руки на моих плечах, удерживая на месте. Я пытаюсь вырваться, и из глаз брызжут злые слезы.       — Отпусти! Отпусти сейчас же! Клянусь, я вырву тебе все волосы, Хенкин, сраный ты мудак!       — Ди, Ди, пожалуйста, успокойся! — его щека прижимается к моему виску.       — Успокоиться? Ты сейчас серьезно? У тебя память как у рыбки что ли? Уже забыл, как только что меня шлюхой Рауля обозвал?       — Я такого не говорил!       — Но ты это имел в виду! Ненавижу тебя, кудрявый мудохлеб!       — Прости, прости меня, Ди, — горячее дыхание касается кожи, распаляя мои и без того горящие нервы только сильнее.       Делаю последнюю попытку вырваться, и руки вокруг меня исчезают. Разворачиваюсь на пятках и едва не падаю, когда губы Хэнка врезаются в мои.       Большие теплые ладони с длинными пальцами опускаются на щеки, удерживая меня на месте. Но я больше и не вырываюсь. В голове как по щелчку вырубается горелка с гневом и появляется абсолютная пустота. Губы Бори мягкие — я не чувствую их вкуса, потому что не могу пошевелить своими. Он не ждет от меня ответа. Волна бьет в грудь, и я не могу вздохнуть — просто стою с закрытыми глазами и висящими вдоль туловища руками.       Хэнк медленно отстраняется, и я поднимаю дрожащие веки. Его лицо совсем близко, наши носы в миллиметре друг от друга, а темные зеленые глаза смотрят на меня с опасением и сожалением. Опускаю взгляд на его треснутую от удара губу и языком касаюсь собственных. Во рту появляется слабый привкус крови. Руки продолжают держать меня за щеки, не позволяя отойти назад. Но я и не хочу отходить.       — Хенкин, — мой голос хрипит — кажется, я сорвала его, пока кричала, — клянусь, если ты сделал это только для того, чтобы заткнуть меня, я в жизни больше не заговорю с тобой.       — Нет, — он качает головой, — не только.       Такое короткое предложение, а от него внутри все переворачивается. Миллионы крошечных электрических разрядов бьют по телу, и сердце вдруг становится таким огромным, что его пульсация отдает в каждой части тела. Кровь шумит в ушах, а конечности наливаются теплой тяжестью.       Вздох удивления вырывается из груди. Опускаю ладони на запястья парня и крепко стискиваю, впиваясь пальцами. Не хочу причинить ему этим боль — мне надо за что-то удержаться, чтобы не упасть.       — Я… — тихий голос Хэнка срывается на шепот. — Могу я поцеловать тебя?       Кровь от смущения приливает к лицу, и я коротко киваю. Боря подается вперед, и его разбитые губы нежно накрывают мои.       В моем животе не просыпаются бабочки. Никаких насекомых там нет. Поцелуй накрывает меня как высокая волна во время шторма. Он обрушивается мощным ударом, и у меня подкашиваются ноги, но Хэнк ловит, опустив руки на талию, и не дает мне упасть. Коснувшись мягких светлых волос, погружаю в них пальцы, а вторую ладонь опускаю парню на плечо. Расстояние между нами стремительно сокращается, и моя грудь вжимается в грудь Хэнка. Не чувствую биения его сердца из-за куртки, но знаю, что сейчас оно бешено и рвано колотится, как и мое.       От Бори пахнет солью, сигаретами и жвачкой бабл-гам. А на вкус он как сахарная вата с едва ощутимым привкусом железа. Его губы осторожные, но умелые, двигаются в едином тандеме с моими. Микроскопические электрические импульсы снова бьют по самым слабым местам, когда Хэнк зубами оттягивает мою нижнюю губу, а потом снова целует. Он скользит по щеке, оставляя влажную дорожку поцелуев и опускается к шее, которую я тут же запрокидываю и радуюсь, что не надела сегодня шарф.       Хэнк находит чувствительное место под мочкой уха и царапает его зубами. Кажется, еще немного, и я потеряю сознание. Пальцы впиваются в ткань камуфляжной куртки и тянут. Парень выпрямляется, и я тут же на цыпочках тянусь к нему за еще одним поцелуем.       Земля под ногами исчезает резко; Боря подхватывает меня за бедра и усаживает на старый комод, который тут же недовольно скрипит. Хочу сказать ему заткнуться, но не могу разорвать поцелуй. Он становится глубже, страстнее, раскрывая все наши потайные желания, которые мы прятали долгое время. Сцепляю ноги в щиколотках за спиной Хэнка, притягивая его еще ближе к себе, хотя между нами не остается пространства даже для свободного вздоха.       Замок на молнии моей куртки с громким звуком скользит вниз, и руки Хэнка забираются под рубашку, опускаясь на голую спину и живот. Он рисует пальцами круги на коже и поднимается все выше и выше. Я вся дрожу и приглушенно стону ему в губы, когда пальцы касаются края лифчика и проскальзывают под него.       От громкого стука и падающей горы стульев я вскрикиваю, а Хэнк тотчас спускает меня на землю. Возле кухонного гарнитура, в метрах семи от нас, шевелится куча из одеял.       — О боже, там что, крысы? — испуганно взвизгиваю и хватаюсь за руку Хэнка, прячась у него за спиной.       — Сама ты крыса, — ворчит “куча”.       Раздается страшное покашливание, прямиком из фильма ужасов, и на свет вылезает лицо. Беззубый бомж, перепачканный в какой-то грязи, недовольно щурится одним глазом в нашу сторону.       — Мамочки, — шепчу в плечо Бори, и его пальцы сжимают мою ладонь.       — Че вы, молодежь, людей-то пугаете? — негодует бомж, поправляя тряпки вокруг себя. — Сначала деретесь, потом лобызаетесь. Хоть постыдились бы! Спать не даете!       — Извините, — качает головой Хэнк, — мы не знали, что здесь кто-то есть.       — Ну вот, теперь знаете. Давайте, шуруйте отсюда! Пока я не встал. А я очень не хочу вставать, так что свалите поживей!       Хэнк наспех застегивает молнию куртки, потому что пальцы плохо меня слушаются, и едва не прищемляет мне подбородок. Со свалки мы не уходим — мы улепетываем, опасаясь, что разбуженный бомж и правда поднимается из горы тряпок и накинется на нас со своим ужасным кашлем.       От бега сбивается дыхание, на глазах выступают слезы от смеха и встречного ветра, а сердце трепещет от прикосновений Хэнка, которые я все еще чувствую на своём теле. Наши пальцы переплетены, и мы бежим — не от чего-то, а куда-то. В темных дворах по-прежнему не работают фонари, но в ночном небе сияет яркая полная луна, освещая серебристым светом наш путь.