Будущее Генуи

Минуло двадцать пять лет. Двадцать пять лет, в течение которых Паоло Альбиани (бывшему ювелиру, ныне советнику) постепенно открылась горькая правда: не того он человека продвигал на выборах. Симон привык к тому, чтобы командовать кораблём, однако целая Генуэзская республика, с её множеством разнообразных партий, вечно друг с дружкой грызущихся, оказалась ему не по зубам. Он был чересчур прямолинейным и вдобавок принимал всё, даже мелочи, слишком близко к сердцу. Ему всерьёз недоставало – особенно в его обращении с противниками – той тонкой хитрости, которой требовало положение дожа: он мог быть совершенно беспощадным с одним врагом и полностью простить другого, не задумываясь, как это отразится на политическом раскладе в городе. Если происходило явное вооружённое восстание, Симон был великолепен. Повседневные же трудности правления и выбивали из сил его самого, и приводили к новым раздорам в Генуе. Будь Симон более слабовольным, Паоло бы мог влиять на его решения и как-то восполнять его недостатки. Но Симон так просто чужому влиянию не поддавался. Генуя всё больше ослабевала во внутренних дрязгах, и вскоре Паоло понял: выбора не остаётся, Симона Бокканегру необходимо убрать. С его несокрушимым чувством долга вряд ли удастся уговорить его отправиться добровольно в отставку – да и к тому же живой, пусть и отошедший от дел дож всё равно мог бы пытаться вмешиваться в жизнь республики. К сожалению, понял Паоло, Симон должен умереть. «Я после него самый уважаемый и влиятельный из горожан, – думал он. – Это двадцать пять лет назад я был никому не известным ювелиром, а теперь-то другое дело – может, сам Симон меня и назначит своим преемником». Но тут вставала ещё одна проблема: деньги. Собственных денег у Паоло было мало, а из-за постоянных восстаний и заговоров городская казна тоже была не то чтобы полна. Новому дожу, чтобы вновь поставить Геную на ноги, нужно было быть просто сказочно богатым. К счастью, Паоло не был женат... Он принялся подыскивать себе подходящую богатую невесту и через какое-то время остановился на просто идеальном варианте. У Амелии Гримальди, жившей в уединении близ Генуи, было огромное приданое. Даже если бы её братьев, отправленных в ссылку за заговор против Симона, помиловали и вернули им их имущество, на долю Амелии всё равно оставались бы несметные богатства. Более того, она происходила из аристократов Гримальди, которые с самого начала питали неприязнь к Бокканегре, и её брак с Паоло мог стать важным шагом к примирению и сотрудничеству между генуэзскими политиками. Ну и наконец – это уже радовало лично Паоло, – ей шёл тридцатый год. Конечно, это всё равно было далековато до его собственных пятидесяти двух, но намного лучше будет жениться на двадцатидевятилетней взрослой женщине, чем на какой-нибудь пятнадцатилетней девчонке. Будет чудесно, если с супругой можно будет пообщаться на равных... Паоло рассказал Симону, что хочет жениться на наследнице Гримальди. Для Симона, разумеется, было заготовлено гораздо более простое объяснение: Паоло устал жить в одиночестве, решил наконец создать семью, ну и с политической точки зрения брак с Гримальди будет выгодным. Дож поверил каждому его слову. – Я верну братьев синьорины из ссылки и поговорю с ней сам, – сказал он. – Если она согласится выйти за тебя, моё вам благословение. По мнению Паоло, любая умная женщина должна была понять, что согласиться для неё – наилучший выход. Выйдя замуж за него, она вернёт Гримальди могущество и славу, которых они лишились после участия в заговоре. Когда они пришли к особняку Гримальди, в саду их встретила сама хозяйка – и Паоло был сражён. С локонами цвета тёмного золота, ясными серо-голубыми глазами и мелодичным голосом, Амелия Гримальди была прелестнейшей из всех женщин, которых он когда-либо встречал, и у него перехватило дыхание при мысли о том, что эта красавица может вскоре стать его супругой. Дож велел ему отойти и подождать в стороне, что Паоло и сделал – но, как всегда, когда Симон желал с кем-то говорить наедине, он лишь отошёл настолько, чтобы Симон и Амелия его не видели. Он знал, что вся Генуя удивляется, как это он узнаёт так много тайн двора – но люди, как правило, думали, что он просто полагается на шпионов. От шпионов была немалая польза, Паоло с этим не спорил, но не было источника надёжнее, чем собственные глаза и уши. Чем дольше он вслушивался в разговор, который шёл сейчас в саду Гримальди, тем больше он восхищался Амелией. Она была смелой, и милосердной, и... ...и, проклятье, она была влюблена в кого-то другого. Любой другой женщине Паоло бы предложил компромисс. В конце концов, титул дожа всё равно не переходил по наследству, поэтому ему не требовалось волноваться о законности своих детей. Он бы позволил жене видеться с любовником при условии, что они будут делать это втайне. Но у него было чувство, что Амелия Гримальди не из тех, кто согласился бы на это... и, если честно, ей он и предлагать-то такого уговора не хотел. Лучше уж получить от неё отказ, чем с кем-то её делить. Стараясь не обращать внимания на собственные чувства, он слушал дальше – и остолбенел от изумления, когда Амелия рассказала о своём раннем детстве, а дож принялся расспрашивать её насчёт женщины, которая за ней присматривала, и её родной матери. Как оказалось, Амелия Гримальди была не кем иным, как Марией, дочерью Симона от Марии Фиеско! Несмотря на бурю, клокотавшую в его душе, мозг Паоло работал как часы. Само собой, думал он, Симон, уже потерявший было надежду найти дочь живой, вне себя от счастья. Амелия... то есть Мария... ладно, лучше по-прежнему называть её Амелией, раз она двадцать пять лет жила под этим именем... в общем, Амелия теперь будет представлена ко двору. Насколько Паоло уже мог судить, она очень проницательна (пусть и наивна после тихой жизни в пригороде, но это пройдёт за какие-нибудь несколько месяцев). Стать его женой она отказалась наотрез, Симон не будет идти наперекор желаниям новообретённой дочери – а это значило, что Амелия могла впоследствии сделаться серьёзной противницей Паоло. Вполне вероятно, рано или поздно она догадается о всей подоплёке его планов. «Может быть, я даже сам выдам ей эти планы, – промелькнуло у него в голове. – Меньше часа прошло, а я уже потерял от неё голову». Думать об этом было невесело. У Паоло Альбиани не бывало слабостей, особенно связанных с чувствами. Именно в стремлении избежать их он никогда не был женат и даже не ухаживал за дамами в последние тридцать лет. «Убирать Симона надо срочно», – пришёл он к выводу. Совесть уколола ещё больнее обычного: теперь Паоло не просто убьёт давнего союзника (назвать Симона другом было нельзя – дружбы Паоло тоже ни с кем не заводил), но и лишит Амелию отца, с которым она только что воссоединилась. «Сосредоточься. Тебе надо думать об усилении Генуи. Твои чувства ни для кого значения не имеют». К нему на цыпочках подошёл лакей и с поклоном передал записку от Пьетро. Старый добрый Пьетро – с его простой, сердечной манерой общения он легко знакомился со слугами и крестьянами, и Паоло, пожалуй, доверял ему больше, чем кому-либо, помимо себя самого. Прочитав записку, Паоло едва сдержал возглас изумления. Да уж, ну и день выдался... Пьетро выяснил, что особняк Гримальди служил местом сбора группы заговорщиков во главе с Якопо Фиеско, прикинувшимся монахом Андреа (вот знал Паоло, что этот тип слишком упрям, чтобы смириться с избранием Симона дожем), Лоренцини (неужели этот болван до сих пор зол на Симона из-за проигранных выборов? Да он был бы стократ худшим дожем!) и молодым Адорно, который, кстати, и был женихом Амелии. Паоло вновь охватило искушение: как просто было бы выдать заговорщиков Бокканегре! Несложно будет и преувеличить слегка вину Адорно. Горстка удачно размещённых улик, может, парочка подкупленных свидетелей, и Адорно будет объявлен мерзейшим из предателей и отправится на виселицу. «И что потом?» Паоло напомнил себе о Генуе. Даже если ему и удастся очернить Адорно в глазах дожа и Амелии, мальчишку любят многие генуэзцы. Его казнь приведёт к новой волне внутригородских распрей. «Значит, я должен убить Симона, заранее позаботившись о том, чтобы его смерть тоже не привела к хаосу вместо того, чтобы восстановить в Генуе порядок. И всё это надо сделать как можно быстрее. Ну и задачка...» Мысленно перебрав все возможные планы, Паоло понял, что, чтобы объединить грызущиеся между собой партии, лучше всего будет подсунуть им общего врага, такого отвратительного, чтобы его возненавидели все. Вопрос, конечно, теперь был в том, откуда взять такого врага. Сперва Паоло подумал о Венеции – между городами-республиками давно бурлила ненависть, – но ему быстро стало ясно, что с её помощью объединить генуэзских политиков не получится. Среди них хватало и тех, кто выступал за союз с Венецией. Да и могущественна «владычица Адриатики», с ней так просто не справиться. «Нужно направить всех против кого-то одного. С одной стороны, ему надо быть опасным врагом, с другой, после его поражения опасность должна исчезнуть тотчас же...» Он задумался, и ему постепенно стало очевидно, что такого человека нет и быть не может. Только в мифах и сказочках после гибели злодея бросали оружие все его союзники. Разве что... Разве что этого загадочного общего врага, страшного, но в итоге полностью побеждённого, можно было создать. И Паоло знал только одного человека, любившего Геную настолько, чтобы пожертвовать собой и своей репутацией ради такого дела и вдобавок правдоподобно сыграть нужную роль – самого себя. На мгновение ему показалось, что мир вокруг него рушится. Паоло очень любил жизнь и гордился своим высоким положением при дворе. Он мечтал, что умрёт в глубокой старости и будет похоронен со всеми почестями прямо в усыпальнице собора, под пение торжественной погребальной мессы. Ну а теперь, вместо этого... «Генуя. Помни о ней. Ты уже готов был пожертвовать Симоном – жертвы неизбежны, когда ты заботишься о целой республике». Первый пункт его плана воплотить в жизнь было легко. Всячески показывая, как он зол из-за отказа Амелии (даже притворяться не пришлось – ну правда, что в этом мальчишке Адорно было особенного?!), Паоло приказал Пьетро похитить её и принести в дом Лоренцо. Для настоящего похищения такой план был бы смехотворным. Лоренцо был слабовольным трусом, и Паоло знал, что, если ему прикажут стеречь Амелию, приведёт это к одной из трёх развязок. Или Амелия запугает Лоренцо угрозами, или она расплачется, а он над ней сжалится, или она не сделает ни того, ни другого, но он всё равно посочувствует ей или испугается наказания – во всех трёх случаях дело кончится тем, что он её отпустит. Судя по тому, что он узнал о характере Амелии за сегодняшний день, вероятнее всего был первый вариант. И действительно: сердце Паоло бешено забилось от восторга, когда Амелия, добежав до дворца Симона, рассказала, как ей удалось угрозами вынудить Лоренцо освободить её. Она была необычайно смелой... Такая жалость, что она не пожелала выйти за него замуж... Неудачно вышло, что потерян был Лоренцо, который был не так и виноват в похищении – просто не нашёл в себе сил отказаться в нём участвовать. Его заколол мальчишка Адорно, из-за чего даже небольшой бунт едва не начался. С другой стороны, после этого Адорно был брошен в темницу по приказу дожа, Паоло вообще для этого и пальцем пошевелить не пришлось, а для следующих этапов его плана мальчишку как раз надо было держать где-то поблизости. Когда дож приказал Паоло проклясть себя самого, это было действительно ужасно. Прямо чувствовалось, как слова проклятья низвергаются на него, как груда камней. «Я сам выбрал этот путь… ради моего города…» И когда верный Пьетро посоветовал ему бежать, он отказался. «Отца Андреа» тоже увели в тюрьму, когда Паоло объявил, что он был в заговоре против дожа. Теперь наконец всё было готово для второй части плана. Паоло подбросил в графин Симона самый медленный яд, который только смог достать. Он хотел быть уверен, что Симон обречён, но до смерти дожа надо было успеть сделать ещё кое-что. Он предложил Фиеско убить Симона, когда тот будет безоружен; как и следовало ожидать, Фиеско отказался. Паоло и не собирался его уговаривать – с «отцом Андреа» он вообще поговорил только для того, чтобы выглядеть в глазах окружающих особенно омерзительно и чтобы не натолкнуть никого на верные подозрения: если бы он попросил мальчишку Адорно убить дожа, но не обратил бы внимания на Фиеско, это бы выглядело неестественно. Что касается мальчишки Адорно, с ним всё было просто. От первого же намёка на то, что Амелия – любовница Симона, он пришёл в ярость. «Надо, чтобы мальчишка очень быстро перешёл на сторону Симона, и лучше всего это устроить, заставив его мучиться совестью из-за настолько дурацкой ошибки...» Спрятавшись в комнате рядом с гостиной дожа, Паоло подслушал ссору мальчишки с Амелией. Как назло, Амелия на расспросы отвечала туманно, повторяя о «святой любви» между нею и Симоном и так и не сказав прямо, что он её отец. Интересно, почему – храня ли преданность Гримальди, а может, не решаясь выдать тайну Симона в его отсутствие? Паоло не знал, но уже начал всерьёз опасаться, что у мальчишки и Симона дело дойдёт до драки. В таком случае у него самого не останется выхода – придётся эффектно врываться в гостиную и спасать дожа от изменника, ну и, конечно, клятвам мальчишки, что Паоло сам подбил его на покушение, никто не поверит. «В таком случае у меня снова будет шанс подобраться к Амелии. Если мальчишка нападёт на её отца или тем более ранит или убьёт его, их любви, скорее всего, придёт конец. Её нужно будет утешить, что я и сделаю». Выглядело это крайне заманчиво. Более того, такой исход означал бы, что Паоло вполне может быть избран дожем... но если при этом в Генуе не воцарится согласие, ему и Амелии придётся десятилетиями исправлять положение. План о злобном общем враге надо будет либо отменять, либо переделывать, а других способов быстро добиться среди политиков союзничества, как прикинул Паоло, не было. «И Амелия однажды узнает, что я её обманул. Да даже если не узнает... одно дело – обманывать просто других людей, но совсем другое – собственную жену, да ещё после того, как подстроишь гибель и её отца, и её возлюбленного. Я не смогу с этим жить». В соседней комнате ссора наконец-то утихла, когда сам Симон объяснил, что Амелия – его дочь. Мальчишка был потрясён, растерян и полон раскаяния. «Он всё же достаточно смел и честен, чтобы признавать и пытаться исправить свои ошибки, – вынужден был признать Паоло. – Под руководством Фиеско, возможно, он даже когда-нибудь поумнеет». У него же настало время для третьего пункта плана. Преданный Пьетро уже поднял повстанцев-аристократов, рассказав им о том, что Фиеско в темнице, и Паоло выбежал из дворца, чтобы к ним присоединиться. Все слои общества сходились в одном: они ненавидели двуличие и предательство. Когда все затейливые обманы Паоло вскроются, повстанцам будет стыдно, что они воевали на одной стороне с ним. Вести армию, когда ты хочешь, чтобы её разбили, очень сложно. Лгать при этом надо безупречно. С почти неуправляемой толпой всё гораздо легче – если у тебя громкий голос и есть способности к руководству, требуется только как можно дольше оставаться впереди всех. Учитывая, что Паоло выбежал из того самого дворца, к которому толпа и рвалась, он совершенно точно был впереди. Он привёл их к тем входам, которые были прекрасно защищены (он об этом знал – в первую очередь потому, что сам же и направлял туда стражу). Когда лучше было бы отступать, он кричал им, чтобы они атаковали, и наоборот. В царившей сумятице никто толком и не осознавал, что это он, Паоло Альбиани. Восстание было подавлено людьми Симона во главе с мальчишкой Адорно. Паоло позволил себя схватить (очень правдоподобно было – он же не юноша и вообще не боец, кто бы даже ожидал, что он будет опасен в сражении?); увы, добровольно сдался по-прежнему верный Пьетро, хотя Паоло позаботился о том, чтобы не оставалось практически никаких доказательств участия Пьетро в мятеже. А ведь тот мог ещё много лет быть при дворе, польза от него была бы неоценимая... Даже теперь, когда Паоло тащили к виселице, ему повезло. Он наткнулся на только что освобождённого из темницы Фиеско и рассказал ему, что отравил Симона – ну и, разумеется, Фиеско со своей фамильной честью был вне себя от гнева. Издали доносились свадебные песнопения. Сердце Паоло упало, хотя он уже ожидал, что дело этим кончится. Амелия... Такая пылкая, и бесстрашная, и сильная, и прелестная. В другое время, в другой жизни он бы женился на ней и, может быть, даже добился её любви. Если бы он больше думал о себе и меньше о будущем окружающих, это он бы сейчас вёл её к венцу, а мальчишку Адорно волокли бы на казнь как мятежника. Пока Фиеско ещё мог его слышать, Паоло простонал, что это по его приказу похитили Амелию. Тут уже Фиеско, как он и рассчитывал, вышел из себя окончательно – вскорости все узнают, что негодяй Паоло Альбиани в последнее время думал только о собственной выгоде… Эта весть разлетится по всей Генуе, и у горожан не возникнет даже тени подозрения о том, что это на самом деле мастерски сплетённая ложь. Когда впереди уже виднелась виселица, над городом поплыл низкий, густой, печальный колокольный звон. «Умер дож, – подумал Паоло. Его охватило какое-то отстранённое спокойствие. – Надеюсь, Симон, ты встретился с твоей Марией Фиеско в раю. Может, как в „Комедии”, вы будете пребывать в сфере утренней звезды со всеми добродетельными влюблёнными… Ты уж точно этого заслуживал – человеком ты был хорошим, это дож из тебя вышел скверный…» «Комедия» была теологической поэмой, её лет сорок назад сочинил Данте Алигьери, изгнанник-флорентиец. Паоло осилил её в юности, из любопытства, и пришёл к выводу: если в изгнании люди так умнеют, лучше не посылать туда по-настоящему опасных врагов. Рядом с виселицей он увидел всадника-гонца. Новым дожем стал Габриэль Адорно, его ближайшие советником был поставлен Якопо Фиеско, и оба они утвердили приговор, вынесенный Симоном Паоло. При мысли о том, что за считанные дни он обеспечил Генуе благополучное будущее, Паоло радостно улыбнулся. Толпа, пришедшая поглазеть на казнь (довольно немногочисленная – большинство либо оплакивали Симона, либо поздравляли Габриэля и милую Амелию), разразилась руганью и насмешками, принял его улыбку за признак безумия или бесстыдства. Он так и думал, что они его не поймут, и надеялся, что его истинные мотивы так и останутся неизвестными. Заботиться о городе из-за кулис – во всех смыслах грязная работа. Точно так же, как хирурги не режут больных в главном зале ратуши, кто-то наподобие Паоло должен был держать свои дела в тайне от добрых и милосердных людей, таких, как Амелия, или Симон, или Фиеско. Или, да, даже мальчишка Адорно.