подожди.

— подожди. рука в привычной голубоватой перчатке тотчас останавливается в воздухе, пальцы немного расслабляются под тонкой резиной, позволяя шприцу с ядовито-розовой жидкостью безвольно повиснуть на круглых душках основания. Иль Дотторе, номер два из предвестников фатуи, непонимающе смотрит в искусственные, но такие живые глаза своего подопечного, который сейчас сидит перед ним на кушетке и отвечает на его взгляд своим, опасливым и передающим зарождающийся дискомфорт. не то, чтобы бесчеловечные эксперименты доктора когда-либо были приятным времяпрепровождением для подопытного образца. каждый раз, когда он заходил в тесную комнату, подобную домашней операционной, к горлу подступало неприятное чувство удушья, что усиливалось от каждой мимолётной кривой улыбки мучителя. твёрдая рука мужчины всегда делала больно хрупкому телу: будь то простой приказной жест или вживление под мраморную кожу инородных объектов. настоящая психологическая и физическая пытка. каждый раз, засыпая от препаратов, просыпаясь с аккуратными швами, наблюдая, как делаются разрезы, слушая рекомендации и идеи Дотторе к перевоплощению в абсолютно уникальное и новое с научной точки зрения существо, чуть ли не божество, было больно. сознание хотело покинуть, казалось, неживое тело, чтобы обрести долгожданный покой и мгновения счастья. но сейчас все было немного иначе. тёплый приём со стороны старшего вряд ли предвещал добрый финал вечера, однако это было лучше, чем та обычная грубость, с которой предвестник приветствовал юношу, заходя в это холодное помещение. молодые люди немного поговорили о жизни, о физическом состоянии парня с волосами цвета марганцовки и о том, почему же он не навещал старого приятеля так давно. "не было нужды" - хочет было ответить тот, но останавливает сам себя, боясь нарваться столь неосторожной фразой на разочарование покровителя. все-таки, как бы противно сказителю не было здесь находиться, здесь был единственный человек на всем белом свете, который после своих жестоких игр в гениального хирурга и психолога, заботился о нем, как заботятся родители о своих сыновьях. плохие, но, все же, родители. — подожди… - снова разрезает тишину пространства негромкий голос ожившей куклы. и старший действительно чего-то ждёт, питаясь витающими в воздухе запахами страха и спирта. — что такое, куколка? "подожди, подожди". что ты хочешь? я не умею читать мысли, - в спокойном говоре звучат садистские нотки, а под маской проступает хитрая ухмылка. в любой другой ситуации доктор, наверное, даже не стал бы слушать своего подопечного, но сейчас у него слишком уж хорошее настроение после проделанной работы. — я… не хочу. - осторожный кивок головы, - этого. — … ох-хо, вот как? неужели мой храбрый мальчик испугался простого укола? - Дотторе практически мурлычет, придвигаясь чуть ближе к экспонату. почти к своему собственному творению; — знал бы ты, с каким трудом я достал для тебя эту формулу, чтобы сделать тебя сильнее, не говорил бы так, сладкий. ~ тихий, виноватый ответ следует незамедлительно: — да, я знаю. и… да. не сегодня, - эксперимент боится уколов. немыслимо. воспоминание о столь глупой и незначительной слабости будущего искусственно созданного архонта, вызывает смех. искренний, почти беззлобный смех наставника, такой же ядовитый, как баночка с мышьяком. но это действительно так. парнишка всегда был на нервах, когда ему под кожу вводили разных размеров иглы и трубки, когда второй предвестник намеренно дергал рукой, чтобы попугать своего мальчика. однако те обстоятельства были… другими. когда ты лежишь на операционном столе и знаешь, что сейчас тебя будут разрезать скальпелем или проводить заряд тока прямо сквозь тело, вытерпишь, зажмурившись, что угодно, лишь бы боль не была слишком сильной. сейчас же… ничего этого не было. обычная инъекция, никаких операций - сказитель был у Дотторе слишком давно, а потому сейчас правильным решением было бы не торопиться, испортив начатое, а узнать о состоянии искусственного организма, проверить вживлённый в заднюю сторону шеи чудом функционирующий глаз бога и проколоть необходимые вещества после такого долгого перерыва. а страшно все так же. потому, что это будет делать человек, помешанный на своём безумии. потому что потом, когда это закончится, он будет как ни в чем не бывало гладить фиолетовые волосы и мурчать над ухом импровизированную колыбельную, лаская свой любимый проект. — Ку~, ты что, в детство впал? я всегда ставил тебя в пример маленьким ребятишкам, когда они отказывались принимать препараты. правда, это мало помогало… - каждая эмоция предвестника словно рассчитана на большую аудиторию. слишком показательно, чересчур артистично он делает вид, что задумывается о тех, кого, не щадя, губит по своей воле. правда такой довод не становится убедительным для сидящего напротив, ждущего своей участи почти с тем же нетерпением, с каким ждёт повешения приговорённый к смертной казни. тело содрогается, а пальцы правой руки непроизвольно сминают белую простынь, когда шприц приближается ещё на сантиметр. все же испытуемый знает, что проще сдаться сейчас, превозмочь себя самого и принять это маленькое испытание на выносливость, чем нарваться на грубый толчок и удержание. воля Дотторе в этой комнате будет выполнена всегда. уж он об этом позаботится самолично. фиолетововолосый мальчик стыдливо жмурится, отворачивается и протягивает левую руку своему наставнику, готовясь услышать насмешки и издевки. но слышит он совсем не это. тёплыми потоками спокойствия голову окутывает негромкое: "чшшш…". тонкое белое запястье держат крепко, но не сдавливая до синяков, за что сказитель уже невероятно благодарен несуществующим для него богам. тонкая игла входит до нужного уровня и розовая холодная жидкость ощутимо расползается по трубочкам-венам, второй приспешник фатуи не канителится с прелюдиями. однако мягкий шепот, которого творение раньше не слышало ни от кого на земле, перебивает все неприятные ощущения, заменяя собой. больше не гудят приборы, не тикают настенные часы, не слышно шума с верхних этажей здания - есть только непередаваемое спокойствие и защищенность, которую так неправильно испытывать в подобной ситуации, но которой так не хватает обиженному на жизнь ребёнку, которого лишили детства, семьи и любого проявления собственных чувств и эмоций. разум и душа, чувствуя почти родительскую заботу, вместе, отделяясь от вечно болящего тела, от страхов и лжи, погружаются в светлую пучину ласки и нежности. мозг сам придумывает их себе - держится за них, как за последнее и единственное спасение. а Иль Дотторе, словно шипящий змей, пользуется этой прострацией, чтобы завершить свою работу. — вставай, Скарамучча. нам здесь больше нечего делать.