Был полдень

      Он перенёс их в Афины. В те самые древние Афины, которые не выглядели заброшенными. Здесь плясали запахи, слышались многочисленные разговоры, а там, за широкими арками окон дома, где они остановились, виднелся Театр Диониса. Кажется, сейчас перед началом очередного выступления совершался какой-то обряд.       Они уже вдоволь нагулялись и теперь отдыхали, наслаждаясь обществом друг друга за непринуждённой беседой. Гавриил рассказывал своему человеку множество историй, связанных с этим местом. Сэм Винчестер чувствовал себя как на экскурсии, только гораздо, гораздо лучше. С каким ещё гидом он может целоваться в перерывах между историями?       — Начинаю вспоминать, зачем я вообще Пал, — Гавриил рассмеялся, закидывая ногу на ногу. На них сегодня были греческие сандалии. Надо же соответствовать эпохе.       — Как это вообще произошло? — Сэм вдруг вспомнил, что его архангел ни разу об этом не говорил. И, кажется, понятно почему: Гавриил за секунду как-то помрачнел, хотя и всё ещё улыбался.       — У таких как я есть правило: среди сияющих звёзд будь чернеющим небом и тебя заметят. А ты думаешь, как я Пал? Они были слишком яркими, непорочными, идеальными, очень легко было выделиться.       — Ты жалеешь?       — О чём? О том, что отринул своё ангельское начало? О том, что избавил своё существование от их непоколебимой веры? О том, что вступился за людей? О том, что вернулся к тебе? Ни о чём я в своей жизни не жалею, ни о чём, малыш.       Архангел рывком поднялся и отвернулся к окну. Рама его достигала потолка, а свет проникал в полупустую комнату, лаская золотые волосы и мягко очерчивая силуэт. Сэма охватило странное чувство: такое бывает, когда заходишь в храмы или соборы. Даже верить не надо, величественная красота и ощущение чего-то возвышенного и так проникает во всё твоё естество, и будто уже не глазами смотришь, а самой душой.       Он не хотел портить эту картину. Гавриил действительно прямо сейчас был ангелом, которого Сэм представлял себе до встречи с настоящими. Величественный, но покорный перед высшими силами; милосердный, но готовый в любой момент призвать свой огненный меч и покарать нечестивых. Сэм не боится. Его тянет к этому.       — У тебя не было выбора, — в голосе младшего Винчестера не было и намёка на вопрос. Гавриил обернулся. В его медовых глазах читалось непонимание. — Ты ведь не сам вернулся.       — И что с того? — подол гиматия неподвижными складками следовал за каждым шагом архангела. У Сэма спёрло дыхание: прямо сейчас он выглядел ожившей статуей самого себя. — Пусть Отец и вернул меня, но мой выбор был остаться. Неужели ты прогонишь меня теперь?       Шутит. Он же шутит, верно?       Сэм фыркнул от смеха, но тут же замолчал: Гавриил не улыбался.       Ангел, чьи крылья касались облаков ещё тысячи лет назад, ангел, который взмахом руки сжигал древние города, ангел, трубящий на весь белый свет о Конце света, боялся, что его прогонит любимый человек. Боялся так, будто этот человек вообще способен что-либо ему сделать.       Поэтому Сэм смеялся. И вовсе не потому, что посчитал вопрос глупым.       Он сделал ещё один шаг навстречу и взял Гавриила за руку. Она была тёплой как предрассветное солнце. Захотелось прижаться к ней щекой, что он тут же и сделал. Гавриил почувствовал, что краснеет.       — Иногда ты раздражаешь до невозможности. Иногда хочется повалить тебя на кровать и целовать до беспамятства. Но большую часть времени, которое ты проводишь рядом со мной, мне действительно спокойно.       — Спокойно. Со мной, — Гавриил закатил глаза, но уголок его губ всё же приподнялся.       — Я вообще перестал чему-либо удивляться. И если уж мне с архангелом, трикстером, богом и самым дорогим существом на свете становится спокойнее, то пусть так оно и будет.       В Театре началось представление. Они не обращали внимания.       Был полдень, когда Гавриил позволил себе поцеловать человека.