Озарение слепого

Я смотрю на небо. Оно наконец-то вернуло свои краски и развеяло мрак холодной зимы. Облака, плывущие по синему небосклону, безразлично наблюдали за бесчисленными жизнями смертных, занятых своими делами. Также наблюдал и я. Наблюдал, но не видел главного; и можно ли назвать главным в своем бытие деталь, существенный механизм, что не тревожил душу, гонимую едким ощущением дурного, что обязательно свершится в будущем? Должно быть, это и стало причиной того, что сейчас вокруг меня толпы людей, наблюдающие за последними минутами жизни неизвестного. С каким холодным равнодушием вы смотрите на меня, истекающего кровью. Вы стремитесь отнести информацию об увиденном зрелище в муравейник своего сознания, плотно закрепив там для дальнейшей дележки с остальными в случае, если темы для разговора иссякнут, а мозг преподнесет в красках столь трагичное событие, годящееся к горячей теме всех бесед; но для вас это лишь результат всей моей деятельности, и, точно уверен, что вы и вообразить себе не можете причины произошедшего. Мои глаза подводят меня: мир, люди и многоэтажные здания смешиваются в одну единственную точку, представляющую мрак. Однако я все ещё способен чувствовать и вспоминать. Мне были представлены все шансы избежать подобного; но я был слеп, и не видел всей сути, беспечно прячась в собственном панцире, который, по моим соображениям, должен был помочь мне избежать подобного исхода. Я был глуп и не мог сложить пазлы одной картины, однако судьба, точно насмехаясь надо мной, позволила сейчас ослепнуть полностью, оградив от ложной истины, и посмотреть на свою жизнь иными глазами — освободиться от лжи, чей свет заслонял собой правду, кажущуюся лишь крохотным фотоном в сравнении с ослепляющим лучом. Синее небо кануло в темноту, но я никогда не забуду, каким пустым оно было в зимний день, когда я, по своему обыкновению, не принял во внимание знак к поиску своего спасения, еще возможного на тот миг. Середина октября наступила незаметно, и бесчисленные улицы Сиэтла заиграли новыми красками, от вида которых жизнь ощущалась совершенно по-другому. Листья деревьев сменили свой цвет и, пока они неспешно покидали свои ветки, в городе кипела жизнь. Я брел по улице, представляющей самый короткий путь к университету. Учеба на факультете юриспруденции казалась престижной в Бремертоне, — месте, откуда я родом. Мои родители направляли меня, как слепого, с ранних школьных лет на подготовку к поступлению в этот университет, и благодаря им экзамены были успешно сданы и самый заурядный студент в моем лице был принят на учебу. Мать любила гуманитарные науки, но отчего-то, встретившись с отцом, она бросила идею получить высшее образование. Этот поступок остаётся для меня непонятным по сей день. Я никогда не чувствовал любви и не был готов бросить свои цели и шансы на перспективное будущее ради жизни с любимым человеком. Любовь, должно быть, — явление, заставляющее преодолевать собственные пороки и жертвовать ради другого своим временем и силами. Моя покорность выбору родителей обусловлена уважением к авторитету одного из них. Роберт Фэлтон был мужчиной пятидесяти с лишним лет и, последовав по пути своего отца — моего дедушки, он унаследовал его место директора, вследствие чего и заручился уважением жителей нашего города, заработав репутацию примерного семьянина и порядочного гражданина. Он привил мне любовь к знаниям, обеспечил всем необходимым; но сказать, что основной причиной моего обучения здесь был выбор родителей — ложь, ведь планов на будущее у меня не было изначально, а заинтересованность некоторыми занятиями не дала бы мне стабильного будущего. С первого года обучение юриспруденции не вызывало моей заинтересованности, и во времена жуткой скуки возникали мысли о старшем брате, определившимся со своими интересами, будущим и в целом с жизнью. Это порождало чувство зависти: воля Александра казалась мне недостижимой. То, что былo моим интересом, стало делом его жизни: он брал интервью у знаменитых людей, писал статьи для «The Siettle Times», писал для себя и для общества. У отца были предрассудки с профессией, о которой все время говорил Александр. По его мнению, все журналисты — люди с дурным воспитанием; они собирают чужие истории, поскольку лишены возможности создавать свою. Не знаю, отчего у моего родителя были схожие взгляды, но из-за них я выучился скрывать свои пристрастия. Всякий раз, когда брат приезжал к нам на каникулы из Сиэтла, отец с нескрываемой усмешкой спрашивал его о учебе и задавал ряд неуместных вопросов, от которых раздражался не только мой брат, но и я, хоть и мысленно. Здание университета предстало перед моим взором во всей красе: металлические балки поблескивали в лучах утреннего солнца, а вместе с тем свет проникал в окна и отражаясь в них, преломлялся на поверхности, создавая впечатление, словно всё здание сверкает. Эту утреннюю картину я отчетливо помнил и довольно часто вспоминал. В моей жизни не происходило ничего особенного, динамичного, и порой я сам казался себе пустым человеком, желающим собирать чужие истории и, проникая в них, ощущать эмоции рассказчика. Единственное, что мне оставалось — наблюдать за явлениями жизни, за игрой света и тени, за преломлениями солнца на поверхности зданий, и копить эти описания, извлекая из них чувство восторжения. День прошел в совершенно апатичной атмосфере. Лекции, материал и занятия были скучны для меня и неинтересны. Я с нетерпением ждал вечера, — времени, в котором у меня появлялась возможность заняться любимым делом или же как-то отвлечься от дня, прошедшего в занятиях учебой по нелюбимой специальности. Когда я выходил из университета (происходило это, как правило, — вечером), то отмечал холодную серость облаков и картину окружающего мира, не имеющую каких-либо цветов. Это было пресно и плоско — словно в видеоигре с худшей графикой или в фильме с низким бюджетом, где по сюжету должна была пасть четвертая сцена. Проехав несколько станций метро и пройдясь, по обыкновению, несколько кварталов, я вышел на развилке у комплекса жилых квартир, где, собственно, находилась и моя, арендованная в самом начале периода самостоятельной жизни. Лестницы, сливаясь с цветом кафельной плитки, покрывающей весь подъезд, вели вверх, представляя собой недосягаемые пути в неизвестность. Стены коридоров, вмещающих в себя десятки квартир, были темно-серыми, а пол, уподобляясь текстуре ковра, был мягким не только на вид, но и на ощупь. Еще при подъеме на свой этаж моему взору предстала продолговатая, вытянутая фигура, облаченная в черный плащ, темным пятном разлезшимся в тусклом свете немногих ламп. Увидев, что оно находится, кажется, у двери квартиры где я живу, мое сознание забило тревогу, а ноги, нехотя плетясь вперед, то и дело подгибались, словно перенимая нервное напряжение и чувство недоброго, родившегося в душе. Приближаясь к тени вопреки своему чувству грядущей опасности, я чувствовал, как сердце с быстрой частотой перекачивает кровь и стук его отдается в самих барабанных перепонках. С самым невозмутимым видом, созданным благодаря моему умению скрывать собственные гнусные чувства, я подошел к тени, что казалась со спины человеческой лишь благодаря очертаниям плаща, и обомлел, растеряв в одну минуту весь словарный запас.