Я не хочу тебя бояться

      — Ваш посох…       Лука едва удерживает в руках тяжелую трость. Металлический конец все же опускается слишком низко, ударяет по деревянному полу с глухим стуком, и Бальза вздрагивает всем телом. Воспоминания того, как совсем недавно слышался точно такой же стук во время Игры, пугает до неприятного озноба под кожей. Вверх по предплечью будто бьет разрядом электричества, но все это — не по-настоящему. Лживое, эфемерное ощущение, вызванное страхом, что остался выжженным на подкорке сознания десятками попыток спастись с проклятой карты.       Выжившие боятся Охотников до сумасшествия.       Лука Бальза боится Отшельника до слепой паники.       Тонкие пальцы обхватывают древко скипетра, тянут, и Лука едва подавляет желание выпустить разряд тока от страха. У него дрожат колени, подгибаются так позорно, хотя Альва, — Бальза до сих пор не понимает, почему он кажется таким знакомым, что перехватывает дыхание, — даже не двигается. Он весь словно воплощение спокойствия. Смотрит сверху вниз, усмехается уголком губ и кивает. Отчего-то в золотых глазах нет ни презрения, ни ледяной ярости, с какими он смотрит на всех вокруг. Всех кроме Луки.       Молчаливое “Спасибо" повисает в воздухе между ними. У Заключенного болят руки, когда Охотник все же забирает свое оружие. Не от тяжести тяжелой трости, не от того, что он долго и упорно хватался за ручки кресла, дергаясь всем телом, словно это помогло бы сбежать от смерти. Кончики пальцев покалывает от забытого ощущения нестерпимого жара. А затем, фантомным холодом к запястьям — касание металла наручников. Эти воспоминания-миражи возникают каждый раз, стоит им оказаться слишком близко вне матча. Они впиваются в глотку, встают комом, терзают, мешая словам сорваться с губ. Только вот что он хочет сказать? Извиниться за что-то? Он забыл…       — Ты что-то еще хочешь, Лука? — Альва не торопится уходить.       Он смотрит этим невыносимо спокойным взглядом, будто понимает что-то. Будто знает, что чувствует напуганный изобретатель, какими мыслями и сомнениями терзается снова и снова, каждый день блуждая во мраке. И не пытается помочь. Молчит в ожидании, когда Бальза наконец сможет сам сказать все, что висит на душе неподъемным грузом. Лука сказал бы. Ему много о чем стоило бы сказать, много чего спросить, объяснить и услышать объяснения в ответ. Но стоило это сделать раньше, когда непоправимое ещё не произошло, когда мысли не погрузились в хаос, а воспоминания ещё не ускользнули во тьму. Когда он понимал, кто стоит перед ним и за что его нужно ненавидеть.       — Нет.. — выдыхает тихо и отводит взгляд.       Альва вздыхает разочарованно. Эта обреченность видится во всем его образе: плечи опускаются, прямая спина чуть горбится, а горящие обычно так, словно свет пробивается сквозь лед, глаза тускнеют. И Луке отчего-то становится так стыдно, будто он виноват перед этим человеком. Только вот за что — не помнит. Лишь жжение в кончиках пальцев сильнее становится, неприятным покалыванием поднимается вверх, впиваясь под кожу до самого локтя. Бальза вздрагивает снова.       — Жаль.       “Жаль…”       Лука смотрит на спину Охотника и чувствует, как медленно отступает ужас. Делает судорожный вздох, — впервые с начала Игры полной грудью, — и обхватывает руками плечи. По телу проходит запоздалая волна ледяных мурашек. Он не помнит. Ни этого человека, ни всего, что их связывало до поместья, ни даже того, почему он боится его так сильно, как ни одного другого Охотника.

***

      Они снова встречаются в Игре спустя неделю. Лука видит его издалека, но узнает не сразу — не может поначалу вспомнить, кому именно принадлежит высокий силуэт, подсвеченный алым. И на мгновение перед глазами вспышкой проносится точно такой же красный — тяжелые шторы, объятые пламенем. Бальза останавливается на мгновение, теряется в пространстве. Он не помнит того места с красными шторами. Не помнит, кто кричал ему “Да послушай же, упрямый мальчишка!”. Но отчего-то эта мелочь кажется важной, необходимой, отвечающей на многие его вопросы и…       Мысль ускользает туманом, оставляя после себя холод в кончиках пальцев. Лука оборачивается, впивается испуганным взглядом в силуэт Охотника и срывается с места. Почему он вообще остановился? Не помнит. И о чем думал, стоя посреди старого заброшенного кладбища он тоже не помнит. Последняя пара минут будто выпали из жизни, растворились в тумане между могильных плит.       Лука на миг испуганно пригибается к земле, судорожно выдыхает и оглядывается затравленно. Их осталось всего двое. Машинок — четыре. И Эмили, — Бальза с трудом вспоминает ее имя, — падает на колени, загораясь таким же опасно-красным, как и Охотник. Альва поднимает ее, несет к ракетному креслу, не оставляя Луке ни шанса на победу.       “Я бы прочитал молитву, если бы верил в Богов…”       Лука понимает, что это провал. Найти его — вопрос времени, но он все равно пытается сделать хоть что-то. Непослушными пальцами стучит по кнопкам, уже заранее понимая всю обреченность.       28% он не успевает.       35% земля под ногами вспыхивает красным, а связь между машинками искрит электричеством.       Лука дергается в сторону, поддаваясь панике. Бежит к могилам, где еще остались тяжеленные палеты, что могут на пару мгновений отсрочить его гибель, и оборачивается испуганно. Альва не двигается. Стоит все там же возле машинки и смотрит молча вслед. Пугающе-спокойный, отрешенный от всего, словно и правда… отшельник. Он опирается о свой посох, кивком головы указывает на машинку, будто говоря “Заканчивай”. И выглядит при этом так устало, что у Луки нет сил сопротивляться.       “Ты слишком наивен” — сказала однажды Трейси.       Вероятно, так и есть, потому что Бальза действительно возвращается. Нервно оглядываясь, пытаясь подавить приступ паники от близости не просто Охотника — Альвы. И продолжает декод, то и дело ошибаясь в волнении. Лоренц стоит за его спиной молча, неподвижно. Наблюдает за дергаными движениями, и не может понять: действительно не помнит? Или это лишь игра, чтобы избежать разговора, что должен был состояться в тот злополучный вечер? Ярость вспыхивает вместе с фантомной болью, с молнией, разбивающей его тело, дробящей кости и выжигающей вены. Альва раздраженно ведет плечом, сбрасывая воспоминание между могильных плит заброшенного кладбища. .       Лука дергается вновь и пропускает несколько нажатий. Ток неприятно бьет по заледеневшим рукам, с губ срывается глухой вскрик, и Бальза тут же зажимает рот руками, испуганный звуком. Альва все еще ждет, терпеливо и молча. Уходит лишь когда вторая машина оказывается заведена, но идет неспешно, то и дело останавливаясь и оборачиваясь. Лука торопится следом. Бежит за ним до самого люка, не смея ничего сказать. Его… правда отпускают?       — С-спасибо? — бывший заключенный неловко улыбается.       Альва смотрит на него сверху вниз и хмыкает едва слышно. Он хочет сказать что-то, тонкие губы размыкаются, но не слышно ни звука, лишь тихий вздох. Лоренц качает головой и указывает посохом на люк.       “Уходи”.       — Встретимся в поместье…?       Лука не знает, зачем спросил это. Возможно, наивно решил, что это позволение выжить может стать началом если не дружбы, то перемирия? Возможно, он просто хочет за образом Охотника что-то большее. Теплое воспоминание, что станет явью.

***

      — Здесь нет лески?       Лука с любопытством смотрит на посох, стоящий у стены. Шарик в навершии пасторали качается от прикосновения, медленно проворачивается, но не падает, словно его крепко что-то удерживает. Что-то незримое и неощутимое. Заключенный чуть хмурится, кусает губы, склоняя голову набок. Его сердце все еще сумасшедше колотится, когда Альва рядом. Колени чуть подрагивают, едва не подгибаясь от иррационального страха. Но вызван он уже не видом Охотника, не ощущением его внимательного взгляда на себе, а зыбким маревом воспоминаний. Лука не может ухватиться за них. Не может вернуться в прошлое, увидеть, понять, что произошло там такого, что Лоренц, — внимательный, спокойный как воды океана в штиль, мудрый, — вызывает такой ужас.       — Нет, — короткий ответ сопровождается смешком.       Альва отрывается от бумаг. Краем глаза Лука видит чертежи, пометки, записанные так мелко, что не разглядеть даже, и переводит взгляд на Отшельника. Это вошло уже в привычку. Сидеть в просторном кабинете, смотреть на кучи бумаг, порой помогать, перебирая детали. В такие моменты совместной работы пальцы у него подрагивают, а перед глазами мелькают образы, которых Лука не понимает. Механизмы, приборы, чьи-то руки рядом, — до боли знакомые, будто совсем недавно видел, — и голоса, голоса. Это мешает сосредоточиться, ухватиться за воспоминания и понять что-то очень-очень важное. Возможно, свою мечту или свою боль? Надежду и тепло, которого отчаянно не хватает.       — Но как тогда…? Неужели это тоже… — Бальза не договаривает, поджимает губы и смотрит чуть виновато. Альва никогда не реагирует, не выглядит ни расстроенно, ни задето. Но что-то внутри бывшего заключенного все равно надламывается от мыслей, что Лоренц — мертвец. Он хочет сказать, что это, возможно магия, возродившая Отшельника. Возможно дар того бога, что стал теперь хозяином для него. Но слова так и не срываются с губ.       — Нет, — теперь Альва откровенно смеется.       Лука смотрит на него, замерев. Завороженно смотрит, понимая, насколько редкое это зрелище и как тепло звучит этот смех. Он разбивает весь страх, заставляет доверять и тянуться. Выживший приближается к столу, заглядывает через плечо мужчины, с интересом рассматривая чертежи. Альва чуть двигается, открывая обзор, смотрит искоса, и Луке отчего-то думается, что он красивый. Очень. От такого откровения перехватывает дыхание и щеки вспыхивают нежным румянцем.       — Там магниты. — Лоренц делает вид, что не заметил. Его лицо оказывается так близко, что можно было бы почувствовать его дыхание, если бы оно было. — Мы можем разобрать, если тебе так интересно. Может так ты…       “Перестанешь так реагировать на меня”       Слова повисают в воздухе между ними, но Альва не произносит их вслух. Вздыхает и чуть качает головой, будто говоря “Не имеет значения”.       — Да. Я не хочу тебя бояться.