Апогей

Темная пещера то и дело озарялась яркими рыжими сполохами огня. Он казался первозданным, хтоническим существом среди темного сырого склепа. Но нет, через несколько вспышек яркого пламени стены и пол совершенно потеряли влагу, она испарилась и была унесена следующей могучей ударной волной, гонимая раскаленным воздухом, в котором, казалось, рыжие протуберанцы ожили и ныне существуют своей динамичной и насыщенной жизнью, полной приключений и скоротечных решений. Эти-то всполохи пламени и выхватывали из темноты странную, фантасмагорическую картину. Огромная фигура белоснежной кобылицы с пылающей оранжевым огнем гривы была источником этих всполохов. Все ее действия были незначительны, и, казалось, медлительны и заторможены, но каждое отдавало фатализмом и неотвратимостью. Любое ее движение, однажды начавшись, уже не подлежало сомнению в своем успешном и непреложном завершении. Голос тверже самой крепкой стали сотрясал своды, и огненная грива, вторя громовым кульминациям, взрывалась раз за разом, вычеркивая из досужего сознания и живого разума любые сомнения в том, что ему стоит утихнуть и внимать, заставляя усомниться в самой возможности сомнения. И вновь легкий поворот головы величественной пони был убедителен сильнее, чем десятки книг мудрецов: — Ты помнишь, как ты испачкалась в торте и я вычищала тебя теплым полотенцем? Что я говорила? — и гром и молнии всех громовержцев мироздания в сознании того, кто видеть это мог, померкли бы пред голосом кобылы. Померкли бы сомнения все и у той, что сейчас невнятным лавандового цвета комочком возле ног Великой возлежала. Померкли бы, если бы ни у нее когда-то были. Но нет, не было… Не было сомнений… никогда… — Да, принцесса… Я помню… — как лепесток единственный на некогда могучем дубе, от которого стихия и молний частых попадания оставили последнюю лишь ветку, и последний только на ней листик, на огненном ветру могучего торнадо, и тысяче пегасов непосильном, так голос той несчастной средь пещеры сводов колыхался. И громом хоть глушил его глас Великой, но он стихал, с наслаждением и интересом позволяя сему изломленному и обезображенному всеми унижениями и отчаяньем, доступные которые смертному, голоску звучать...- Вы мне… мне говорили, что это не важно, и я всегда… всегда буду радостью для вас… — Знай, что тогда я с трудом сдерживала омерзение. — великий глас решил, что он достаточно терпел, а ныне его настало время, и кто посмеет воспротивиться? — Ты была мерзкая! А помнишь, как ты вызубрила справочник Дюрана чтобы впечатлить меня, и я похвалила тебя? — Да, принцесса… — несчастий тысячи пройдя, и то такого гласа редко сыщешь среди земных. Ах, эти выражения, эти униженные, втоптанные в грязь чего-то чистого и непорочного нотки… они… это наслаждение… — Ты — самая тупая из всех моих учениц. Ты выучила его на полгода позже даже самой тупой ученицы, которая у меня когда-то была! — ах… вот, вот она скоро, эта кульминация… экстаз трудов тысячелетних, ментального величия и превосходства надо всем… величия того, кто предает открыто и понимает, что все равно ему останутся верны, сомнений никаких не порождая! — А помнишь, как ты простудилась и я ставила тебе компресс? Что я тогда говорила? — Вы… принцесса… — из глаз казавшейся крохотной, словно чахлое, зеленое и не дозревшее яблоко пред монолитною горою, миллионами тонн крепчайших и стройных углеродных решеток алмаза непобедимо возвышающейся надо всем сущим, маленькой пони катились слезы… нет, не катились. Они просто текли неиссякаемыми ручейками, маленькими, но зато искренними. Ее движения были невыразительны, и каждое, начавшись, было пустым и бесцельным, ибо никогда не завершиться оно тем, ради чего предпринято бывало. Крылья, к которым она так и не успела привыкнуть, теперь обвисли безвольно… Но нет, еще есть тот кусочек, который самый вкусный… еще есть то, ради чего и было… Она всхлипнула, она нашла в себе его, этот последний маленький стержень, она еще раз громко шмыгнула носом, и прекратила скулить. Вот, вот оно, сейчас! И огненная грива Великой, чья метка Солнце и Огонь Его, как будто бы притихла, как будто то неугасимое пламя несколько сдержало свою мощь, и огненные взрывы прекратились, торжеством звенящей тишины… И будто бы сам воздух, само пространство прекратили свою пульсацию, не смея торжество момента нарушать… И та, что практически сломалась, подобрала лавандовые свои крылья, и подняла нерешительно взгляд, и хоть это казалось просто невозможным, но посмотрела блестящими от влаги невероятно фиолетовыми глазами прямо и просто в глаза Великой… немыслимое… немыслимое!!! — Вы… принцесса… вы говорили, что всегда будете обо мне заботиться и всегда… всегда будете любить меня… — Я лгала. — И хоть это слово было сказано тише, обычным голосом, к которому привыкла мелкая перед Великой, оно не сопровождалось огненной вспышкой, оно не заставляло каменные своды гудеть от вибрации и уши болеть невыносимо, но оно… Оно было… Ударило куда-то, куда ничто, казалось, не может ударить, ничто, казалось, не может пробиться туда чтобы разбить… разбить что? — Я лгала. Я никогда не любила тебя. Я всегда презирала тебя, я всегда с омерзением относилась к тебе. А теперь не хочу даже замечать тебя. Отныне ты никто для меня, прямо сейчас я забуду о тебе, и больше никогда и нигде тебя не будет для меня. О да… Оно… самое вкусное, оно… Она снова задрожала, но не так, как прежде… ее лицо… Это… каждое движение, каждая эмоция, каждая вселенная, что сейчас летит в тартарары в ее сознании, это… неописуемо… оно того стоит. И вот, вот он, последний стержень, он уже трещит. Давай, не подведи меня, ученица! Вот он, величайший апогей творения, торжество Истинного и Несокрушимого пред преходящим! Вот, еще чуть-чуть… и все. Блаженство.