Рухнул, как бродяга, в раскрытые объятия

Михаил не был красив. Всё-таки он лишь первый набросок, эскиз, прототип, а уж никак не окончательный вариант. Михаил стал первой попыткой создать ангела в период бытия. Безусловно, Отец непогрешим, но лишь будучи слепым Михаил не заметил бы, что лишён определённых черт, присущих остальным его братьям и сёстрам. Люцифер в своём великолепии не имел равных, но Михаил не был хотя бы столь же ярким, как Рафаил или Гавриил (последний и сам это подметил и в былые времена имел привычку подначивать Михаила по этому поводу). Его крылья были бесцветными, слишком крупными и громоздкими, с заметными рубцами в местах приживления (на момент создания Михаила небес ещё в помине не существовало, и в крыльях не было нужды). Некоторые из его братьев и сестёр обладали яркой расцветкой, точно миниатюрные звёзды (его любимая часть Сотворения, с ней он был знаком ближе всего) или живые радуги. Михаил же, не считая крыльев, белых с серебряным отливом, имел непритязательный металлически-серый окрас. Он не был красив. Не в пример Люциферу. Такова была... ...воля Отца, и конечно же Михаил принял её. В конце концов ему не требовалось блистать красотой; у него была работа, армия в подчинении и поднадзорные Небеса. Мечу Отца не обязательно сиять, чтобы разить. Он не отличался красотой, но это и не имело значения. И уединяясь в своём гнезде (в те краткие минуты, свободные от насущных дел), чтобы снова и снова начистить крылья, отполировать серебристые перья до ослепительного блеска и причесать до глянцевой гладкости невзрачный грифельный пух, он твердил себе, что на то лишь одна причина: он как Наместник Небес должен подавать пример остальным. Что всё это не ради него самого, разумеется нет, это лишь издержки положения, которое ему назначил Отец. Это было приемлемо. Его всё устраивало.

***

— Михаил, что такое? Он нахмурился, пытаясь дотянуться рукой до ближайшей пары крыльев. — Крылья зудят, — раздражённо ответил архангел. Грубить не хотелось, но его донимал какой-то дискомфорт, что-то определённо было не так. И дело не только в самих крыльях, с пухом тоже что-то неладно, какой-то он слишком сухой и фактурный... странно ощущается между пальцев. — Уже давно это замечаю, очень досаждает. Адам подошёл ближе, прямо сквозь стул. Его проекция получалась не такой плотной, как у Михаила, и этот трюк не входил в число любимых, потому что спустя время начинало казаться, будто он весь состоит из воздуха. Но сегодня Адам хотел смотреть Михаилу в глаза, и пускай у него проекция выходила менее плотной, прикоснуться к архангелу почему-то всегда удавалось. — Я могу помочь? — Пожалуйста, — Михаил расслабился. Возможно, несколько сотен лет назад такое показалось бы постыдным, но ведь это Адам, Адам хороший, и раз уж Отец по всей видимости скоро уничтожит мироздание, Михаил не намерен отказывать себе в удовольствии (навроде крыльев, которые не зудят). — Сейчас, погоди. Вытащить ангельские крылья в материальную плоскость на самом деле не так и просто, как могло показаться. Для этого требовалось в определённой степени... сжать четыре, или шесть, или двенадцать, или двести крыльев в одну пару, которая смогла бы поместиться по эту сторону реальности. Михаилу это не шибко легко давалось, его крылья в этом плане плохо уживались. Но тем не менее он поднапрягся, и крылья с тихим шелестом вывалились в физическое измерение. При своих размерах они едва поместились в комнате, и пришлось постараться, чтобы не сшибить ничего на пол. Михаил расправил крылья и поморщился. Причиной тому стала боль, пусть и близко не та, какую он способен вынести, но всё равно малоприятная. Желательно бы избавиться от неё поскорее. Адам всё ещё даже не попытался его коснуться, застыв с широко распахнутыми глазами. — Адам? — Михаил посмотрел вниз, и слова застряли в горле. Те перья, что не были оборваны, встрёпаны, сломаны или выдраны с корнем, потускнели и потемнели. Даже серебряный отлив поблекнул, как проржавевшее зеркало. — ...хаил? Михаил? Михаил! Глупо. Как же глупо, глупо, он же мог всё поправить, мог исцелить — а эти глаза даже не его, так почему они вдруг заслезились — как же всё глупо, он попросту... ...В этот момент Адам сгрёб его в охапку. Михаил охнул, то и дело вздрагивая от бешеного вихря собственных мыслей. Руки машинально взметнулись для ответных объятий, и Адам перекинул через него ногу, оседлав колени. Обхватил руками его щёки. Михаил чувствовал, как его душа трепещет под кожей, такая тёплая, нежная и взволнованная. — Объяснишь? — предложил Адам. Михаил сглотнул. И как люди с этим живут? Когда тело само отдаёт команды, механизм тикает без твоего участия. В этом плане даже архангельское влияние не безгранично. Он не хотел плакать, но организм помимо его воли задействовал слёзные железы, а дыхание выходило слабым и прерывистым. — Как же глупо, — обессиленно произнёс он, уткнувшись лбом Адаму в плечо. — Не глупо, это просто ты, — машинально ответил Адам. Он гладил Михаила по волосам, душа его сияла от любви и обеспокоенности. — Можешь рассказать мне всё что угодно. — Я... я уродлив, — Михаил чуть не всхлипнул. В груди закипал стыд, и он ещё сильнее уткнулся лицом. Глупец, идиот, эгоист, слабак, ведь сейчас полно других причин для беспокойства, не настолько мелочных и жалких, а он только о себе и думает. Михаил ждал, что Адам отстранится, посмеётся над такой ерундой. Уродливый, эгоистичный, слабый-... Адам вздохнул и припал поцелуем к его лбу. Промеж ними пульсировало тепло, такое тепло и забота, от которых у Михаила перехватило дыхание. Интенсивность чувств почти отталкивала, Адам пёкся о нём с такой горячностью, какая и рядом не стояла с тем, как к Михаилу относился Отец, Рафаил или кто-либо ещё. Отношение Адама было таким непосредственным, таким настоящим, что подчас ощущалось почти физически. — Ты не уродлив, — негромко произнёс Адам. — И ничего в этом глупого нет. Михаил закусил губу. — Ошибаешься, — возразил он печально, с тенью раздражения, которая конечно же не осталась незамеченной. — Я никогда не... меня не создавали для красоты, Адам, — поведал Михаил, сомневаясь, что его поймут. — Я и прежде был невзрачным, а теперь... — он мельком взглянул на искалеченные крылья и сглотнул. Слёзы были пожалуй самой нежелательной из телесных реакций. — Нет, прекрати, — отрезал Адам с таким жаром, что Михаил даже опешил. — Мне по барабану, для чего там тебя создали, — продолжил Адам уже мягче. — А уж на ангельские стандарты красоты тем более наплевать. Для меня ты красивый, понятно? Михаил судорожно вдохнул. — Мои крылья... — А на мне, думаешь, не осталось шрамов после Ада? — Адам вновь зарылся пальцами ему в волосы. Он всегда так осторожничал. В этом не было никакой необходимости, он бы не смог навредить Михаилу при всём желании... и всё равно был так бережен. — Ты прекрасно знаешь, моя душа уже не та, что раньше. По-твоему теперь я урод? — Адам стремился утешить, но в его голосе чувствовался странный обертон и вескость. Михаил моргнул. — Конечно нет. Ты никогда не будешь для меня уродлив... О. Адам тут же расслабился и одарил его мягкой улыбкой. — Я тебя люблю. И никакой ты не уродливый. Даже при первой нашей встрече... — при этих словах Михаил напрягся; они примирились с этой частью прошлого, но всё равно избегали обсуждать те первые дни и годы, когда Михаил ещё не осознал, какой подарок ему преподнесла судьба. — ...Я сразу подумал: до чего же ты красив. Самое прекрасное, что мне доводилось видеть. Вечность бы на тебя смотрел. Эти слова произвели на Михаила такое впечатление, что он даже прикрыл на секунду глаза, утратив дар речи. — Я... никто не требовал от меня красоты, — он впервые озвучивал мысли, зародившиеся ещё миллионы лет назад. — Никому это не было нужно, никто не замечал, сияют ли мои крылья. Это было... Адам помог ему закончить мысль: — Только твоё. Именно. Как мог кто-то столь маленький, как Адам, так хорошо его знать? — Да. Только моё. — Это совсем не глупость, — сказал Адам. — И я очень ценю, что ты позволил помочь тебе с крыльями. Михаил чувствовал, что это действительно искренние слова. Они несли в себе любовь, благодарность и понимание важности того, чем он поделился. — Только тебе, — признался Михаил. — Никому другому я бы такое не доверил. Адам его поцеловал. Михаил уже научился получать удовольствие от этого процесса, хотя по сравнению с воспоминаниями Адама, ощущения от поцелуев с бестелесной проекцией казались странными, слишком сухими. — Тогда давай приведём тебя в порядок.