Self-Control

У Чана проблемы с самоконтролем. А ещё с управлением агрессией. И со сном впридачу. Что из чего вытекает, нельзя точно определить. Он просыпается посреди ночи, в который раз захлебнувшись воздухом, и тут же натыкается взглядом на серьёзное обеспокоенное лицо лежащего рядом Джисона. Тот явно спал ещё совсем недавно, потому что полоски на лице от подушки не успели сойти, а глаза покрасневшие и припухшие, но сейчас он здесь, рядом с Чаном, на этой слишком узкой для двоих мужчин кровати. — Ты кричал, — Джисон придвигается, укладывает ладонь на грудь Чана, прямо над заполошно бьющимся от страха и резкого пробуждения сердцем. — Скорее стонал, вообще-то, но я услышал. Чан кивает и, извиняясь, гладит тонкие пальцы на своей груди. Джисон руку не убирает, только чуть сгибает пальцы, короткими ногтями чуть царапая кожу и посылая от этого простого прикосновения табун мурашек. Чан знает, что Джисон влюблён в Минхо, знает, что они встречаются, и от реакции своего тела ему неловко, потому что к нему давно никто не прикасался, и даже простое скольжение кончиков пальцев вызывает совершенно ненужные ощущения. Джисон же, кажется, не замечает — или успешно делает вид. — Прости, — Чан ерзает и поворачивается на бок, чтобы скрыть очевидно приподнятое в (не)нужных местах одеяло. — Сам не сплю и вам не даю. Джисон целует его первым. Неожиданно, но мягко и совершенно не напористо, легонько прихватывает губами чужие, касается кончиком языка, прося продолжения. Чан думает, что спросонку у него наверняка не самый приятный вкус. Чан думает, что у Джисона невероятно нежная кожа. Чан думает, что Минхо никогда не будет больше с ним разговаривать после этого. И заслуженно. — Минхо, — начинает он, отстранившись. — Сона, я… Не могу, хочет договорить он, так. Не могу подвести друга. Не могу его обманывать. Джисон качает головой, и, несильно толкнув в грудь, вынуждает лечь на спину, после чего седлает бедра. Не стягивает одеяло, но сидит точно и очень приятно прижав задницей стоящий член. — Я с ним поговорю, — бормочет Джисон и склоняется ниже. — А теперь дай мне помочь. И Чан сдается. У него проблемы с самоконтролем и со сном, он не может сопротивляться, когда кто-то так смотрит из-под отросшей челки, ерзая на нём и вызывая этим огненные завихрения внизу живота. Он сдается, укладывая ладонь на чужой затылок, и новым поцелуем подписывая себе приговор и договор о капитуляции одновременно. Джисон действительно говорит. Иначе никак не объяснить, что Минхо оказывается в спальне Чана следующей ночью, сидящий в кресле совершенно обнаженным. Чан, такой же голый, от неожиданности прикрывается ладонями, забыв, что уже давно всем всё показал в старом общежитии. Но взгляда от Минхо не отводит, стараясь, однако, не смотреть ниже его подбородка. Не потому, что смущается, а потому что боится не выдержать и начать просить обо… всяком. — Хён, ты серьёзно? — Минхо насмешливо кривит губы и поднимается, бесшумно скользнув с кресла. — Что я там не видел? Да даже если бы не видел, то уже слышал. Он подходит ближе, скорее даже перетекает, беззвучно ступая по мягкому ковру, и обнимает Чана сбоку, уложив подбородок на чужое плечо. Минхо немного выше, поэтому ему приходится чуть согнуться, но его это, кажется, совершенно не парит. — Хо, с ним так хорошо, — с придыханием выдыхает он в чужое покрасневшее ухо. — Он творит такие вещи ртом, ты не представляешь… а про член и говорить не буду, иначе… Минхо очень достоверно изображает стон Джисона, и прихватывает губами мочку Чана. — Пришел проверить, от чего моему малышу так снесло крышу. И Чан даже не начинает бороться со своей совестью, потому что… Ну, у него проблемы с самоконтролем, все и так это знают. А ещё после таких посещений, он спит до самого утра без кошмаров. С Чанбином Чан не занимается сексом, хотя морально готов, когда тот оказывается в его спальне в два часа ночи. Морально и физически — тело, кажется, поняв систему, реагирует уже автоматом. Чанбин смотрит на выпуклость на одеяле, потом переводит взгляд на лицо Чана и криво улыбается. — Я в задницу не дам, — фыркает он, садясь на край кровати. — И не мечтай. Чан проглатывает жалобное «зато я дам», и подвигается, чтобы освободить место. Они не занимаются сексом — просто разговаривают обо всём сразу и ни о чем, а когда слишком устают, чтобы болтать, просто лежат нос к носу, фактически столкнувшись, и пялятся друг другу в глаза. Первым не выдерживает Чанбин и с коротким «да пошло оно», целует Чана сразу навязывая свой темп и глубину поцелуя. Чан, впрочем, не сопротивляется. Они занимаются сексом следующей ночью. Как сексом: Чана втрахивают в матрас, уткнув лицом в подушку, чтобы приглушить его абсолютно не поддающиеся контролю стоны, и Чанбин шепчет ему в ухо всякие нехорошие вещи про то, какой он узкий, громкий и как хорошо принимает. Чан, потерявший половину рассудка и нить разговора, едва успевает сглатывать копящуюся во рту слюну и кончает, когда чувствует довольно болезненный укус на собственной выступающей лопатке. Чан спит так крепко, что просыпает два будильника и Джисон лично приходит его будить. Хёнджин не ходит вокруг да около, как и Минхо. Он вламывается в комнату Чана чуть позже двенадцати, когда тот ещё сидит за ноутбуком, заканчивая работу, и рывком разворачивает кресло к себе. — Сохраняй, — командует он, глядя очень серьёзно. — Даю тебе тридцать секунд. Чан укладывается в десять и уже спустя двадцать раскладывает Джина на кровати, забираясь ладонями под халат, чтобы не обнаружить там даже белья. Хёнджин кривит губы в улыбке и развязывает пояс, позволяя стащить ненужную тряпку с себя, даже активно в этом помогает. — Я у вас что-то вроде переходящего приза? — спрашивает Чан, когда наконец может дышать после слишком настойчивых поцелуев. — Скорее живая легенда, — Джин играет бровями. — Всем хочется попробовать. А ещё мы все для тебя — отличное, а главное безопасное, снотворное без побочных эффектов. И Чан не может не согласиться. Кроме того факта, что, кажется, это лекарство всё же вызывает привыкание. Он плохо спит две следующие ночи, пока к нему не заглядывает Чонин. С ночёвкой. У Чана внутренности в узел завязываются, потому что, если быть до конца честным, к Чонину он испытывает какое-то совсем иное, более глубокое чувство. Нет, он не рассчитывает, что малыш Инни прибежит к нему и предложит переспать, конечно, но в глубине души очень на это надеется. Проблемы с самоконтролем, да. Но именно так и происходит. Чонин приходит и оказывается неожиданно сильным, жестким и контролирующим. Чан кончает на его члене несколько раз за пару часов, под конец уже скуля от сверхстимуляции, а тонкие длинные пальцы Ина лишь каким-то чудом не оставляют на горле следов. И оказывается, что, когда кто-то сильно младше называет тебя «хорошим мальчиком» вставляет сильнее, чем хотелось бы. Хотя кому Чан врёт. Ему хотелось бы и больше. Сынмин оказывается тем, кого в определенных кругах называют power bottom. Не то, чтобы Чан не ожидал — он знал, что Минни любит контроль, любит приказывать и любит быть главным, но не учёл насколько. Поэтому оказывается в ситуации, где его держат на невидимом (слава богу) поводке и не за горло, а за член, не позволяя кончить, пока Сынмин не наездится. А у него действительно впечатляющая выдержка, как выясняется. Такая, что Чан под конец на самом деле плачет, умоляя разрешить ему получить разрядку, а Сынмин слизывает его слезы и довольно урчит, наслаждаясь отчаянием. Феликс неожиданно загруженный, когда приходит к Чану. Он садится на кровать, подобрав ноги к груди, и смотрит на лидера, что сосредоточенно работает за столом, едва заметно нахмурив брови. — Ты ведь не думаешь, что для нас вроде секс-игрушки? — спрашивает он негромко. — Это не так. — Потому что для игрушки я слишком живой? — глупо шутит Чан и тут же видит вмиг помрачневшее лицо Феликса. — Нет, конечно, Ликси, что за мысли? Ликс кивает и, всё такой же печальный, протягивает к Чану руки, зовя к себе. Сразу вспоминается начало их общего пути и потерянный одинокий малыш Феликс, что плохо понимает корейский и жмется ближе к единственному источнику общения. Они не спали тогда, хотя неловкие поцелуи всё же были — наверное, потому что им обоим было слишком одиноко без семьи и друзей вдали от дома. И нужно было что-то немного большее, чем дружба прямо сейчас. Чан любит Феликса. Любит их всех, но Феликса, наверное, даже слишком сильно. Он самый маленький и хрупкий, пусть и выше него самого. Такой тонкий и изящный, что Чан иногда боится его сломать неправильным прикосновением. Но именно Феликс оказывается тем, благодаря кому Чан оказывается лишенным зрения и слуха, со связанными, пусть и не слишком сильно, руками. Отданный всем семерым сразу, что пользуются этим слишком охотно. Он чувствует, как его касаются сразу везде, чувствует поцелуи на теле и лице, чувствует чужие губы на своих, сменяющие друг друга, но не может понять кто и когда что делает. Он чувствует парней в себе, ощущает себя в них, но не знает кто сейчас седлает его бедра, а спустя пару минут трахает, положив ноги на плечи. От всего этого кружится голова, а голос он чуть не срывает: сначала просит, потом умоляет, убеждает и уговаривает, после чего переходит к невнятным и абсолютно нереализуемым в его положении угрозам. Потом он получает семикратную заботу, ласку и нежность, ему разминают затекшие руки и целуют искусанные губы, но все равно немного ноет, что это было уже слишком. Впрочем, он прекрасно знал, что сказать, чтобы всё остановить. Но не сказал. Зато спит он после окончания всего происходящего, так, будто завтра уже не наступит. Завтра наступает, как и следующие за ним дни, но Чан наконец-то понимает, что больше не боится ложиться спать, потому что у него есть лучшее лекарство от бессонницы. Безопасное и без побочных эффектов. Он не один.