И прошлое всё же остаётся в прошлом

      — А потом меня оставили после уроков и велели писать объяснительную, — заканчивает Чифую офигенную историю того, как они с Казуторой решили на выходных искупаться в разгар лета. В школьном бассейне. Посреди ночи. В своё оправдание, Ханемия может сказать, что не он придумал эту идею, но лучше промолчит: вспоминать тот момент, как сам подсаживал Чифую, чтобы тот перелез через школьный забор, не хочется.       Мацуно правда нисколько не расстраивается, рассказывая этот эпизод. Лишь слегка недовольно хмурится, так что тонкая складочка появляется меж бровей, Казуторе хочется её коснуться, аккуратно разгладить черты. Он не любит, когда Чифую хмурится.       — В следующий раз идём покорять какой-нибудь ближайший пруд, чтобы тебе опять не попало, — Казутора усмехается, покрепче перехватывая тяжёлый пакет с продуктами. Он просто провожал Чифую от репетитора до дома, как нежданно Мацуно-сан позвонила ему, сказав, что рис закончился. Когда они пришли в магазин, то на том конце провода женщина вспомнила, что купить надо было далеко не только рис.       Ханемия вызвался понести пакет с продуктами, пока Чифую шёл рядом, теребя лямку школьной сумки на плече. Было уже семь вечера, конец лета, Мацуно казалось всё позже и позже возвращался домой после учёбы и всех дополнительных занятий, а выпускные экзамены в январе не отдалялись. И как бы сам Чифую не загонялся и не нервничал с приближением зимы, Казутора верил, что всё у него будет хорошо. Сам он окончил школу ещё в прошлом году и сразу пошёл работать: с его успеваемостью в школьные годы, да и со всеми последними событиями было наивно надеятся, что высшее образование ему светит. Ага, так он и представлял себя где-нибудь в Токийском университете прямиком после исправительной школы за убийство. Смешно.       Ханемия подрабатывал в зоомагазине, иногда задумываясь над тем, чтобы открыть собственный — была у них с Баджи такая совместная далёкая мечта. Казутора считал это чем-то глупым и неисполнимым, но сам почему-то с каждой получки откладывал определённую сумму в смутных мечтаниях. Сейчас у Чифую был самый сложный период, попасть в лётное училище задача не из простых, и Казутора сосредоточился весь на том, чтобы помочь и поддержать его, не дать в очередной раз впасть в нервный срыв, когда Мацуно чуть ли не слезами обливался, сидя над решебниками и кучей тестов, когда на него снова нападала эта долбанная фраза «я не смогу, я не сдам, я сопьюсь в канаве, Казутора!».       Но пока что настроение у Мацуно было хорошее, даже иногда игривое, когда в голову приходили совершенно тупые идеи, как например пробраться в школу ночью и искупаться там в бассейне. Казутора только поддерживал его такие порывы, помогая отвлекаться от стресса.       Они завернули в переулок, ведущий во двор дома Мацуно, одинокий уличный фонарь моргнул где-то на том конце переулка, уличная вечерняя тьма мягко стелилась остатками летнего тепла на кожу, вдалеке стрекотали сверчки.       — Останешься на ужин? — спросил Чифую, улыбаясь. В полумраке его взгляд горел весёлыми огоньками. Казутора только полчаса назад освободился с подработки грузчиком и проглотил бы слона, но объедать семью Мацуно не хотелось. Чифую заметил его мешканье и сомнение: — Хотя знаешь, это был не вопрос.       Казутора даже не стал с ним спорить.       — А нас пригласите на ужин? — незнакомый голос разрезал приятное молчание между ними. Казутора вздрогнул, и сердце у него забилось чаще, дыхание сбилось. Он метнул взгляд в сторону на Чифую, который тоже застыл, крепче вцепившись пальцами в лямку школьной сумки. Они были только на середине длинного переулка, когда их окружила какая-то банда. Казутора пытался всмотреться в чужие лица, но за натянутой на нос маской и темной кепкой мало что можно было различить. Эти ребята явно были не школьными гопниками, кичившимися тем, что состояли в какой-либо группировке: не было кричащей одежды или отличительных знаков, никаких тебе дурацких причёсок или окрашенных волос. Да и голос был хриплый, грубый, явно не только что сломавшийся. Ханемия вздохнул, когда почувствовал лезвие, приставленное к горлу и чьё-то дыхание в ухо.       Простое уличное ограбление или?..       — Казутора-кун, Кисаки просил передать тебе привет из колонии, знаешь ли, он теперь не скоро оттуда выйдет, — Казутора застыл, почти не дыша. Господи, только не это, не ёбанный Кисаки... Прошло три года, он только недавно позволил себе жить дальше, и тут из прошлого постучались. Он вцепился в пакет с продуктами, сжимая его в холодных руках нервно. Рис, листья нори, соль, яйца, соевое молоко... Было бы неплохо, если бы Мацуно-сан решила сегодня приготовить онигири с кусочками мяса, они у неё получаются просто прекрасными. — Твой дружок нам не нужен, он может идти, — Казутора бросил отчаянный, почти молящий взгляд на Чифую, который смотрел себе куда-то под ноги, чёлка спадала ему на глаза, и нельзя было понять, о чём он думает. Человек позади поймал этот взгляд и прибавил: — Никто не пострадает, если ты спокойно пройдёшь с нами.       Казутора сглотнул ком в горле, чернила татуировки жгли кожу даже сильнее теперь, чем в момент набития.       И даже если Казутора отпустил прошлое, прошлое не хотело отпускать его.       Он кивнул, облизывая пересохшие губы. Ему в последнюю очередь хотелось, чтобы Чифую пострадал, чтобы вообще ещё хоть кто-то пострадал по его вине.       — Правильный выбор, — голос позади не обжёг, а будто облил ледяной водой, захотелось съёжиться, сжаться, стать в разы меньше, паника, поднимающаяся из глубины, перехватывала дыхание липкими поцелуями страха. Он снова посмотрел на Чифую, которого кто-то подтолкнул в спину с брошенным «можешь идти», он не был им интересен в данный момент, и Ханемия не знал каким богам молиться за это.       Однако Мацуно сдвинулся с места с какой-то неохотой, туго, упрямо и вновь застыл, едва ли сделав шаг, по направлению к яркой полоске света от фонаря, прорезающая асфальт в самом конце переулка метров через двадцать. Казуторе это не понравилось. Очень.       «Господи, просто иди и прости меня, за то, что я такой придурок», — он почти прошептал это вслух.       Но Бог отвернулся от Казуторы кажется в момент его рождения — Чифую скидывает с плеча школьную сумку и оборачивается. Во взгляде его горит яростный огонь, губы сжаты в тонкую бледную полоску.       Надежда рушится на глазах Казуторы, когда Чифую неожиданным ударом сшибает одного из нападавших с ног.       Всё резко приходит в движение.       Ханемия понимает, что сейчас стоять столбом уже не вариант, Чифую такое так просто не допустят эти ребята, поэтому он с силой отпихивает от себя чужую руку, зарядив человеку сзади локтём в солнечное сплетение, и лезвие ножа проходится по горлу вскользь, чуть вспарывая кожу. Пакет с продуктами он пытается максимально осторожно отбросить на асфальт, прежде чем обернуться.       «Там яйца и молоко, Мацуно-сан будет ругаться», — проносится глупая, совершенно ни к месту мысль.       Нападавших всего шесть, не факт, что каждый из них вооружён, но один уже в отключке. Казутора краем глаза наблюдает за Чифую, который сцепляется в драке с одним из парней. Тот вроде бы без ножа, потому что все удары отражает исключительно кулаками.       Ханемия чуть успокаивается, но ненадолго. Он не позволяет себе расслабиться, когда перед ним стоит незнакомец с ножом, лица которого он даже не может видеть. Господи, после Кровавого Хэллоуина Казутора надеялся навсегда завязать с драками и преступными группировками, но те никак не давали ему о себе забыть.       Он только успевает отклониться в сторону, прежде чем нож прорезает воздух рядом с головой. Сейчас самое опасное именно этот кусок металла, так и норовящий проткнуть его кожу. Раньше Казутора и сам засаживал такие острые предметы в кого-то, теперь же лишний раз боится брать кухонный нож в руки — не доверяет себе.       Ловит чужую руку в захват, вцепляется в ладонь с ножом, попутно ощущая удар в живот от колена, выбивающий все дыхание, но не ослаблает хватку. Его всё-таки вынуждают отпрянуть, когда чуть не заряжают в голову, Казутора отскакивает, и сам попадает кулаком в челюсть незнакомца, тот сечёт его лезвием по штанине, вспарывая ткань и цепляя кожу. Шипит, когда ещё один парень набегает на него, согнувшись и обхватив руками живот, и Ханемия пытается отцепить его от себя, нервно оглянувшись на Чифую, который расправляется со вторым, но что-то металлическое сверкает в руке третьего, пытающегося напасть со спины.       У Казуторы перехватывает дыхание, сердце пропускает один удар. Он сбито зовёт:       — Чифую! — и тот оборачивается, смотря своими большими голубыми глазами взволнованно на него. И тут же, побледнев, ловит нож. Руками. Голыми. Сжимает лезвие, Казутора видит, как его руки дрожат, кровь тут же стекает, окрашивает ладони, падает тяжёлыми каплями на асфальт. Не даёт ножу проткнуть свой живот. С этого момента Ханемия больше ничего не видит.       Он ударяет коленом тому парню в солнечное сплетение, хочет устремиться к Мацуно, но первый нападавший приходит в себя, ставить ему подножку и втыкает нож в правое бедро. Казутора охает, жмурясь, и здоровой ногой попадает тому в живот, отпихивая от себя и одним рывком достает лезвие из дрожащей ноги, сжимая.       По пути сшибает предпоследнего, сердце в груди колотится бешено, он не чувствует боли, с силой заряжает парню, ранившему Чифую куда-то в висок, прекрасно зная, что такой удар может и убить. Тот только отшатывается, врезаясь в стену и придерживаясь за неё. Нож выпадывает из чужих рук, Чифую шипит от боли, поднимая ясный взгляд на Казутору, но тот не видит. Он смотрит только на того парня, сжимает в правой руке заточку до побелевших костяшек, всё внутри рвётся, кричит, чтобы он всадил, ткнул, пырнул, вспорол чужую кожу, засадил поглубже, в венах кипит ярость, безумие, боль. Парень у стены смотрит на него уже как-то загнанно, держась за голову и сползая. Бросает боязливый взгляд на нож, жмурится, когда Казутора заносит его. Дрожь пробивает, желание тянет мышцы. Он знает какого это, помнит ощущение протыкаемой кожи...       — Блять! — он не выдерживает, материться. Отбрасывает лезвие подальше почти истерично, заряжает парню на последних нервах в живот, окончательно вырубая, и бросается к Мацуно. — Сильно ранили? — Казутора осторожно обхватывает пальцы Чифую, раскрывая ладони и осматривая кровоточащие порезы. Они достаточно глубокие. Сердце Казуторы ёкает, он сжимает зубы.       — Всё в порядке, — отвечает Чифую негромко, прячет ладони, подбирает с земли школьную сумку. Опускает взгляд на ногу Казуторы, — Как бедро?       — В норме, — вторит ему призрачным голосом Ханемия. Рана слегка пульсирует при движении, но он почти не ощущает её. Заторможено поднимает пакет с продуктами и кивает Чифую. Оставшуюся часть дороги они проводят молча, уже в подъезде Чифую проходит сообщение, и он зачитывает его:       — Это мама. Она сказала, что ушла к соседке и просит, чтобы мы сложили все продукты в холодильник, как придём.       Казутора хмыкает, на этом их общение ограничивается. Они заходят в квартиру по прежнему в молчании, но оно вовсе не приятное, а какое-то колюще-режущее недосказанными словами, как иголками. Разуваются, Ханемия осторожно ставит пакет на пол, а после мягко обхватывает чужое запястье, тут же с порога тяня его в ванную:       — Надо обработать порезы.       Чифую не сопротивляется.       — Казутора, твоё бедро... — начинает Чифую, сидя на краю ванной и смотря на то, как он отыскиват антесептик и бинты в аптечке среди казалось бы тысячи блистеров с таблетками. Казутора не даёт ему закончить:       — Я же сказал, что всё нормально, — грубо и резко. Мацуно замолкает.       Ханемия находит наконец этот несчастный бинт и перекись, подходя к сидящему Чифую вплотную и осторожно поднося ближе ладонь. Обрабатывает порез осторожно, дует почти с материнской заботой, когда жидкость начинает пениться, шипеть на полузасохшей сукровице. Казутора чувствует, что погорячился, но то, как перекись окрашивается в розоватый, заставляет его сердце тяжело ухать в груди, а живот скручиваться, глаза щиплет. Он целует сбитые костяшки Чифую, осыпает его руки осторожными касаниями пересохших губ. Ломается, шепчет истерично-сорванно:       — Прости меня, прости, прости, прости, прости... — повторяет как бесконечную мантру для собственного недостижимого успокоения, прощения, знает же, что его никогда не простят, что на нём столько грехов, что он за всю жизнь не отмоет со своих рук чужую кровь. Он уже столько ошибался и продолжает это делать, по его вине страдают самые близкие люди, и нет Казуторе этого несметного прощения. В глазах его скапливается щиплющая влага, Ханемия смаргивает её, шмыгнув носом, когда ощущает, что Чифую осторожно положил ладонь ему на щёку, нежно поглаживая большим пальцем кожу. Казутора наконец поднимает на него взгляд: Мацуно мягко полуулыбается, приторно, до одури в теле. У Казуторы от этой его улыбки начинает кружиться голова.       Казутора помогает снять Чифую грязную футболку, заляпанную кровью. Чифую, который морщится на каждое движение ладонью, пытаясь скрыть это от Ханемии. Сможет ли вообще теперь держать ручку и писать без боли? Боже, как Мацуно теперь будет с учебной нагрузкой справляться вот так, а если это отразиться на будущие результаты экзаменов, а если... И всё это из-за Казуторы.       — Тебя здесь ранили... — взгляд его случайно падает на обнажённый живот Чифую. Режущая полоса чуть правее пупка. Уже покрылась корочкой, но кожица вокруг до сих пор красная и воспаленная. Голова теперь кружится не от чужой нежности, а от воспоминаний трёхлетней давности. Казутора падает на колени.       — Ой, я даже не заметил, — Мацуно пытается отшутиться, осторожно трогая рану. Порез и вправду неглубокий, не сравниться с повреждениями на ладони.       Но Казуторе и этого хватает, чтобы вспомнить, как в это же место пришёлся когда-то его нож в живот Баджи. Он помнит, как кровь сначала пропитала белую куртку Вальгаллы, а потом и его руки. Ощущение этой вязкости не покидает, как бы Ханемия не пытался её оттереть.       Он всхлипывает, утыкаясь лицом в колени Чифую и обнимая его за талию, почти отчаянно бормоча:       — Мы должны расстаться, Чифую.       Где-то сверху раздаётся тяжелый вздох Мацуно.       — Казутора... — начинает он. Но его опять перебивают:       — Нет, ты не понимаешь, послушай. Я ненормальный, я псих, у меня будущего никакого вообще нет, по мне плачет психушка и колония строгого режима одновременно. Меня, блять, надо уже в изолятор засадить, чтобы я снова не причинил кому-то из близких боль! А я делаю это вновь и вновь, говорю, что всё нормально, а потом опять срываюсь, и мы откатываемся к исходной точке, — его голос сорвался, Казутора почувствовал, что захлёбывается в начинающейся истерике и слезах. Пару капель попала на чужие джинсы, головы он так и не поднял. — Мне в лучшем случае повезёт, если я не сяду и не сопьюсь в ближайшие лет десять. А ты со мной всё возишься как с маленьким ребёнком, который учится ходить. Но я не ребёнок, — он резко поднимает лицо, сорванным взглядом смотря на обеспокоенного Мацуно, — Чифую, ты что ли не понимаешь? Я убийца, я этими своими руками, которыми сейчас тебя обнимаю, я ими убил Шиничиро, брата Майки. Я, блять, грохнул в двенадцать лет мужика, вдвое старше меня, ты это понимаешь, Чифую?! — он схватился за его плечи, сжимая почти до боли, нервно, отчаянно, как страждующий, цепляющийся за последнюю надежду. — Я чуть не убил Кейске спустя два года после этого, ты это помнишь, Чифую? Помнишь, как я заставил Баджи избить тебя, чтобы доказать верность? Как он бил и бил тебя на глазах у всей Вальгаллы, а ты лежал там, такой тихий, беспомощный, я даже... Я-я в какой-то момент подумал, что Баджи тебя убил... И потом... Помнишь, как Баджи лежал на твоих коленях бледный? Он ведь почти умер в тот день и всё из-за меня, это я чуть не убил его, Чифую! И-и теперь ты вновь пострадал, понимаешь это или, блять, нет?! — Казутора хватал ртом воздух, губы дрожали, его било в истерике, пока руками он всё продолжал цепляться за его плечи, как за единственную опору. Не было бы Чифую, и Казутора давно бы рухнул вниз. Со своего седьмого этажа. Из окна. Он вновь боязливо-нервно кинул взгляд на Мацуно, заметив, как тот поджал губы, глаза его тоже наполнились влагой. Казутора хотел было ещё что-то сказать, сам не зная для чего добивал сейчас Чифую, вновь причиняя ему боль, но звонкая пощёчина заставила замолчать, проглатывая очередной всхлип.       Чифую со злым бессилием посмотрел на него, притянув лицо Казуторы близко-близко к себе, поймав скулы в ладони. Ханемия тут же неосознанно огладил чужую щёку, находя там шрамик, оставшийся после Кровавого Хэллоуина. Этот шрам был почти незаметен, но он не давал Казуторе спать ночами, он любил нежно оглаживать его, возможно по детски, в душе надеясь стереть с любимого лица остатки причинённой им боли, но шрам никуда не исчезал. Мацуно внимательно посмотрел на него, и отнял чужую руку от своего лица, положив ладонь Казуторы себе на затылок, где он огладил короткие бритые волоски, начавшие вновь отрастать на стыке с выступающими позвонками.       — Ты не убийца, Казутора, ты был просто глупым запуганным ребёнком из плохой семьи. Сейчас тебе не двенадцать, а девятнадцать, Тора, — в сердцах произнёс он негромко, но твёрдо. Казутора замер в сантиметрах от чужого лица с горячими слезами, умывшими его глаза и щёки. Губы подрагивали. Чифую вновь глядел на него этим своим решительно-яростным взглядом плачущих ясных глаз. Тихо добавил: — Если я тебя поцелую, ты заткнёшься? — Ханемия задрожал, держась едва за чужой затылок и будто бы всё боясь причинить Мацуно боль, сжать сильно, мучительно, когда Чифую склонился ближе, вновь поймал его взгляд, а после губы своими губами. Не сильно, скользя, пробуя на вкус солёные слёзы, ощущая как Казутора вновь начал плакать, а мокрые ресницы его трепетали, щекотя щёки, когда он прикрыл глаза. Чифую из-под полуприкрытых глаз наблюдал за чужим мучительным выражением лица, которое по мере касаний расслабилось, и рука Казуторы на его затылке перестала дрожать.       Мацуно углубил поцелуй, захватив чужую нижнюю губу сначала зубами нежно, а потом извиняясь, слизывая единственную выступившую капельку крови. Казутора вжался в него, весь отдавшись и наконец успокаиваясь, обессилевший от всех нервов и переживаний. Он неожиданно ощутил, как напрягшееся бедро прострелило болью, когда он качнулся вперед, пытаясь уловить губы отстраняющегося Чифую. Тот поймал его лицо в ладони, заставив посмотреть на себе осмысленно:       — Я тебя люблю, Тора, и никогда ни в чём не винил. Прошло уже три года и ты хороший человек, Тора, люди меняются. У тебя есть прекрасная мечта открыть вместе с Баджи-саном зоомагазин, и я уверен, что у вас всё получится, и вы сможете на него накопить. Всё, что было в прошлом, там и осталось, Тора, — он улыбнулся, нежно растянув тонкие потрескавшиеся губы. На Казутору вновь накатила волна слёз на этот раз от непонятного разрывающего грудь горько-сладкого ощущения. Он уже сам настойчиво потянулся за поцелуем, вцепляясь в чужие губы. Чифую с радостью ответил ему.       Входная дверь в квартире хлопнула: от соседки вернулась Мацуно-сан.       Она пошуршала немного в прихожей, прежде чем чуть ворчливо заметить:       — Мальчики, вы опять забыли положить продукты в холодильник!       Чифую разорвал поцелуй, радостно щурясь и усмехаясь, крикнул из ванной:       — Сейчас всё сделаем, мам!       И рассмеялся. Через секунду Казутора тоже подхватил его смех, утыкаясь лицом в чужой живот.       Всё, что было в прошлом, там и осталось... Хорошие слова.