Дарованная Жизнь. Неправильный "ангел"

      — Счет тридцать — ноль, в пользу Хаффлпаффа… Рэддл сегодня явно не в форме, Слизерин впервые за вот уже четыре года может проиграть в матче не Гриффиндору… — доносилось до меня.       Я стиснула зубы, сильнее сжав рукоятку метлы и твердя себе, как мантру, что поймаю снитч раньше Седрика. И что и впрямь пора бы было собраться и сосредоточиться на том, что я вообще–то играла в первом матче этого года. Ну как играла… Судя по комментариям – уже успела привлечь внимание и вызвать вопросы.       Голова с самого возвращения из Афин в Школу периодически кружилась, не то, чтобы сильно, но с непривычки, к тому же случаясь в самые неподходящие моменты, это ощутимо изматывало. Да и сам тот визит до сих пор казался странным, и порождал много то и дело всплывавших в голове вопросов. Вот и сейчас, незадолго до начала матча, голова вновь начала кружиться, но глядя на энтузиазм сокомандников и серьёзное лицо мадам Хутч, я решила оставить это обстоятельство при себе. Возможно, мелькнула мысль, когда я в очередной раз пролетела в сторону Седрика, пытаясь изобразить хоть какое–то подобие охоты на снитч, зря.       Особенно остро это ощущение промелькнуло, когда я пролетала у преподавательских трибун и почти ощутила пристальный и не то, чтобы одобрительный взгляд, и заподозрила, кому именно он мог принадлежать. И в очередной раз напомнила себе, что неплохо было бы собраться. Седрик, впрочем, тоже завис на месте, недалеко от меня, развернувшей метлу в обратную сторону, определенно высматривая то, что мы сейчас оба, подразумевалось, искали. Я, наконец сосредоточившись, последовала его примеру…       Снитч, как нарочно, летал над трибунами, низко, и словно дразнил нас с Диггори, то слегка поднимаясь, то спускаясь к самым головам сидевших на скамьях зрителей и скрываясь среди них.       Седрик даже не сразу понял, на счете пятьдесят — двадцать, что я увидела снитч в очередной раз, внимательно его высматривая немного в стороне. А девочки на верхней трибуне в ужасе завопили, испугавшись, что я в них врежусь.       Через несколько секунд правая рука взметнулась вверх, левая уверенно направила рукоятку метлы в центр поля, вниз. И, едва встав на ноги, я устало и победно крикнула заветное «Снитч». Мяч трепетался, я отдала его мадам Хутч и присела на траву. От высоты и резких пике голова закружилась сильнее. Правда, присесть удалось ненадолго, поскольку принялись снижаться остальные игроки команды–победителя.       — Пятьдесят — сто семьдесят. Молодчина! — радостно провозгласила рядом Памела, на радостях обнимая команду, включая меня. Я выдавила кривую ответную улыбку:       – Он низко летал, поймала бы раньше… – вдаваться в подробности, что со мной такое «неладное», не было желания, Пам и так не нравилось, что я пропустила несколько тренировок из–за полученного от Снейпа наказания, да и пару раз показывала себя потом не лучшим образом… А вылететь из команды, в худшем случае, как–то не слишком хотелось. По крайней мере до тех пор, пока я не поняла, что со мной такое творилось – впрочем, кое–какие догадки на этот счет и имелись.       – У них в этом году загонщики какие–то злобные, меня пару раз чуть с метлы не сшибли. Слушай, ты в порядке? – голос Пам, нашей любимой охотницы, стал тише и даже приобрёл заботливые нотки, и она потянула меня было в сторону от обеих команд – барсуки как раз с недовольными физиономиями приземлялись. Я, покосившись на приближавшихся от трибун Римуса и Гарри, постаралась заулыбаться пободрее.       – В норме.       – Плоховато выглядишь, что–то, – возразила та.       – Голова немного кружится, мелочь, – махнула я рукой, выдавливая ещё более бодрую улыбку. Римус и кузен как раз подошли, и Пам, к счастью, обратила внимание на остальную команду, пока крёстный слегка пожал мне руку.        — Кэтрин, молодец! Летаешь достойно Джеймса, — одобрительно заметил он, пока Гарри обнял, судя по всему, пытаясь задушить. Джеймс когда–то и подарил мне первую метлу… И немного учил нас с Гарри играть в детстве.       – Супер, Кэт! Я в восторге! – довольно неуклюже, но с искренней гордостью похвалил братец.       – Спасибо, – подмигнула уже я, слегка потрепав и без того вечно взъерошенные волосы.       – А как насчёт клиники Свя… – я перебила Римуса, поморщившись, зная, что именно он собирался сейчас сказать.       – Мы договаривались! Я победила, так что в Мунго я не поеду, видишь, со мной всё в порядке, – минувшим вечером крёстный, позвав на чай, битый час убеждал меня в целесообразности визита к колдомедикам, и мы сошлись на том, что если я опережу Седрика и поймаю снитч, то от поездки воздержусь. Правда, мотивации оно сперва мне добавило не слишком–то. Но… Повезло. А в голову пришла ещё одна мысль, в том числе о возможных причинах такого состояния. – Римус, а сегодня часом не полнолуние?       – Часом оно завтра, а что? – прищурился крёстный, немного нервно оглядевшись кругом. – Зелье Снейп уже варит и я его исправно пью.       – Да нет, я хотела попробовать выспаться, Лаванда с Амели уже достали, до часу ночи обсуждают что–то там про своих парней. Я уже хотела сказать «Силенцио»… Но побоялась скандала.       — В следующий раз скажи, оправдаем, — подмигнул Гарри. — Но Римус же может переночевать в Хижине, правда? Одну ночь! — состроил Люпину жалобные глазки. Крестный покачал головой:        — Нет, в Хижину я сегодня не пойду. Лягу на диване. Но! Ты приходишь, когда девочки лягут, утром я тебя разбужу. И если нас застанут — сама оправдываешься, ясно?        — Римус, кто застанет? — возвела я глаза к потолку холла, в который мы уже зашли. Студенты обсуждали игру и того, что я зову преподавателя Защиты по имени, никто не замечал. — Профессор Дамблдор все знает, папа тоже. Ты мой крестный, в конце концов!        — Ладно, допустим. Но девочек предупреди, если они в курсе того, кем я тебе прихожусь. А то мало ли…        — Дормитории шестого курса никто не проверяет. Но, конечно, скажу, – решив, что было проще согласиться, закивала я. – Буду после ужина! — я ушла переодеваться и делать уроки, и заодно в общей гостиной факультета немного отметить победу с другими слизеринцами.              ***               И уже вечером пришла к крёстному. Где мы за чаем почти до полуночи вспоминали маму и их друзей, слегка подшучивая друг над другом. И в целом весьма весело провели несколько часов. Пока Римус наконец не отправил меня спать, я залезла под одеяло и сняла джинсы, навесив на спинку кровати. Римус вздохнул, устроившись на стареньком диванчике в соседней половине комнаты, за маленькой ширмочкой.        — Что ты со мной делаешь, мисс Реддл? Кровать отобрала, одеялко тоже. Вот зачем я только согласился тебя крестить? — шутливо осведомился Римус.        — Наверное, потому что я хорошая, – ангельским тоном протянула я. – Ладно, давай спать, — укуталась в одеяло и уснула. Спала спокойно, сны не снились. До момента, когда почувствовала, что кто–то теребил меня за плечо.        — Римус, отстань, сегодня воскресенье! — я повернулась на другой бок, не открывая глаза, и снова задремала.        — Реддл, подъем! — раздался сердитый и злой голос Снейпа. Я подскочила, кутаясь в одеяло. Так и было — мой декан стоял у кровати с огромной яростью, что отчётливо читалась на лице.       — Профессор, это не то, что вы думаете, я просто… — ничего умнее я в тот момент не придумала, и залепетала, часто моргая. Снейп бросил мне джинсы и отвернулся.        — Одевайтесь! И живее! Потом объясните, что тут было, и почему вы не в дормитории и в таком виде. – Я проворно натянула джинсы и почти слетела с кровати, скороговоркой оправдываясь, что попросилась тут отоспаться…       – А о действиях профессора Люпина, – стоило прозвучать фамилии крёстного, как декан обернулся, с полыхавшими яростью глазами, которые почти физически обжигали. – Я непременно доложу, куда следует. Связь с несовершеннолетней в стенах Хогвартса… Это даже хуже ликантропии, – последнее слово он произнес, словно выплюнул. Но гадать, от ненависти к оборотням в принципе, или проблема была именно в конкретной личности, времени не было. – А насчёт вас… О, мисс Рэддл, я отправлю вашему отцу пространное письмо об этом отвратительном факте, – чёрные, сейчас казавшиеся бездонной пропастью глаза, сузились, как–то по–кошачьи. – Подумайте, что с ним сделает ваш отец… И где Ваши мозги, мисс? Вам всего шестнадцать…       – Папа знает… – осторожно заметила я, отступая к двери и надеясь, что крёстный где–то поблизости и эта невероятно неловкая, наверняка самая нелепая и постыдная ситуация в моей жизни, наконец–то разрешится.       – Колопортус! – замок щёлкнул, заставляя подавить отчаянный стон. Палочка осталась на тумбочке у кровати, за спиной декана, и оставалось только дожидаться хозяина комнаты. – Знает? Прекрасно… Что скажете дальше? Одобряет? Серьёзно? И как же мистер Рэддл может одобрять Такое?..       – Ревность – плохое чувство! – брякнула я. И тут же мысленно прикусила себе опять слишком своевольно заживший язык. – Папа хорошо знает Римуса, мы летом часто под его присмотром, мы живём в одном доме…       – Как чудесно, – усмехнулся мужчина, сделав пару шагов в мою сторону. – Как замечательно… Вы с ним ещё и живёте вместе… И как давно? С августа? Или для моих уроков сделали благообразное исключение? – всё это сопровождалось всё новыми шагами, его и моими, пока спина не упёрлась в стену, а мужчина не навис всего в шаге, показавшийся вдруг ещё более высоким, чем он на самом деле был… – Но ревность… Какая чушь. Вы – студентка моего факультета, и я отвечаю за вас!       – Ой, можно подумать, что у вас никогда никого не заставали в двусмысленной обстановке… – снова брякнул язык сам собой, заставляя тут же покраснеть от стыда. А в шаге от меня тихо скрежетнули зубы.       – Студентов и в школе – нет, – голос и до этого–то теплотой не отличался, но теперь зазвучал настолько холодно и сухо, что мне на секунду дико захотелось надеть тёплый свитер, из тех, что на каждое Рождество присылала тётя Молли.       – То есть… вне школы… – протянула я, заслышав за дверью долгожданные шаги и растягивая время.       – А вне школы – не ваше, мисс, дело… – зельевар сделал шаг в мою сторону, я, пользуясь случаем и везением, что он покосился на дверь, проскользнула мимо, даже, показалось, слегка задев его боком, и отскочила подальше. – Хотя о вас я был лучшего мнения, и мне даже казалось, что вы угомонились наконец–то…       И, вполне вероятно, ему и правда могло так показаться, поскольку после визита в Грецию наши отношения и впрямь поближе вернулись к прежним, прилежной ученицы и старосты и декана Слизерина, попытки добиться внимания, по размышлениям, пока я бродила туда–сюда по Дворцу Сов на второе утро, проснувшись ещё до рассвета, показались откровенно идиотскими и совершенно наглыми, и едва ли могли на самом деле привести к желанному результату, и я решила поискать какие–то другие способы. К тому же… Время ведь на это ещё имелось, почти два учебных года.       И, не зная истинных причин моих выходок и того, что притихнуть помогли и регулярные приступы головокружения и недосып, он вполне закономерно решил, что я «угомонилась», что бы под этим в данном случае не подразумевалось.       К тому же… Неожиданно тёплыми были его жесты сразу после Посвящения, хотя я толком не понимала, зачем им непременно нужен был свидетель, если испытания ограничились половиной дня, были откровенно муторными и скучными – что явно подсказывало, что смотрели на мои концентрацию, терпение и сдержанность. Ну и на точность символов из древних ритуалов, когда заставили их вырисовывать, по всей видимости. Но свидетель имелся, и проявил для нашего обычно скупого на эмоциональный отклик профессора небывалую эмпатию. И поддержал странный, сбивчивый разговор, когда мне понадобилось выговориться, проговорить вслух ворочавшиеся внутри размышления, зачем затеяли это всё посреди учебного года, не дожидаясь совершеннолетия, и что всё это значило. И… дал время прийти в себя и не показывать то подавленное, растерянное состояние в школе.       И вот, спустя пару неделек, как всё более–менее наладилось, я умудрилась разъярить его до такой степени, каким ещё никогда не видела за пять с лишним лет учёбы. Он вовсе не кричал, почти даже не повышал голос, но сама мимика, глаза и какие–то полузмеиные интонации… Были более чем красноречивы. Вот только, какой бы дикостью это ни было… Они не пугали, а вызывали какие–то… Совершенно иные ощущения, смешанные со стыдом, ситуация–то и правда была неприглядна, с обидой, что нормально объясниться мне не давали, и горечью, что я в очередной раз, и куда покруче сентябрьских приступов хамства, сумела его разозлить.       – Я… Угомонилась, сэр, – решив попробовать через смирение, послушно кивнула я. И как раз в этот момент спаситель, в лице Римуса, открыл дверь.       – Кэт, ты уже… – осёкся он, увидев гостя.       – А вот и развратник пожаловал, – мгновенно обернулся в его сторону мужчина, в руке которого невесть как, поскольку я даже проследить не успела за этим, возникла палочка. – Петрификус Тоталус! – я как раз успела сцапать собственную, и недолго думая, скорее рефлекторно, повторила то же самое, но уже в адрес декана. Секундой позже на меня сердито смотрели два связанных чарами профессора, что… Вызвало сперва нервную улыбку, а ещё через мгновение не менее нервный, дурацкий и абсолютно неуместный в ситуации смех, переходящий в приступ хохота. Судя по всему – с Афин скопилось слишком много и идиотская сцена чашу переполнила. Кое–как удалось прекратить чары в адрес Римуса, и усесться на краешек кровати, зажимая рот рукой и пытаясь успокоиться (и чем больше я пыталась, тем больший смех это вызывало)…       Римус, тем временем, развязав второго преподавателя, рассказал, в привычной, сглаживающей углы манере, что я его крестница, он и правда у нас живет, директор и мой папа в курсе, кем мы друг другу приходимся и я просто попросила немного отоспаться… Не сказать было, что это сильно успокоило декана, но слегка всё–таки смогло, и сердитый взгляд перевели на меня.       – Могли бы объяснить это сразу, без посредничества и хамства.       – Вы мне слово вставить не давали! – возразила я, с большим трудом всё–таки взяв себя в руки.       – А по–моему, вы их прекрасно вставляли, мисс Рэддл, только не о том, – вкрадчиво заметили в ответ. Римус вопросительно поднял бровь, но зельевар на это лишь усмехнулся. – И студенты, тем более мои же, ещё ни разу не пытались меня связать. Вы в этом году неподражаемы, как я вижу, мисс, – тонкие губы растянула улыбка, мало что хорошего обещавшая, и я уже было представила, как лишаюсь значка старосты, Хогсмида, а то и вылетаю с позором из школы… Но – нет. – Отработка до конца семестра, включая выходные, после… восьми вечера, – это было сказано с секундной паузой, а ещё через пару секунд я поняла, что они как раз, в идеале, обходили тренировки по квиддичу. Правда, в один из дней мне на душ–то времени почти не осталось бы, не то, что на домашку…       – Но, сэр…       – Никаких «но». Каждый день. Восемь вечера. До отбоя. И если вы хотя бы слогом кому–то обмолвитесь о том, что тут…       – Конечно, сэр, – послушно закивала я, натягивая школьную мантию поверх футболки с джинсами. Меня одарили гневным взором и отвернулись к двери. – Я… Я не хотела, прости… – мужчина уже от двери оглянулся, подняв бровь, и я поспешно добавила. – Те…       В ответ весьма сухо кивнули, и вышли, оставляя наедине со смешанными чувствами, к которым прибавилась радость – от возможности видеть профессора каждый вечер. И, возможно, даже общаться. Хотя, мелькнула более здравая мысль, демонстрировать, что эта случайно заработанная отработка меня совершенно не огорчала, сейчас определённо не стоило.