heart of stone

            — Будешь ваять статуи всю жизнь?       Спинка резного стула чуть скрипнула, когда к ней прислонились спиной, лопатки неприятно врезались в дерево. Молодой человек прищурил взгляд рыжих глаз, отсвечивающих красным золотом, и сложил руки на груди. Его белые волосы ниспадали на плечи, а челка щекотала щеки, создавая контраст со смуглой кожей.       — Я — художник, и скульптура для меня — не только работа, но и наслаждение. В ней есть нечто поэтическое. — Задумчиво протянул мужчина напротив с такими же светлыми волосами, но чуть более натурального золотистого оттенка, которые были собраны в сложную конструкцию, насчитывающую в себе не менее пяти заколок. — Когда я работаю над скульптурой, у меня на душе становится тепло и радостно. Это ощущение непередаваемо… А когда заканчиваешь то, над чем так долго работал, ты словно рождаешься заново.       Бокал с вином со звоном соприкоснулся с поверхностью стола, как бы ставя точку в этом вдохновляющем ответе. Мужчина с пронзительными рыжими глазами быстро переглянулся с еще одним человеком за этим столом, который до этого только молча слушал, но сейчас решил подать голос:       — Кавех, — вздохнул он и дернул звериным ухом, — то, что ты нашел себе занятие по душе — замечательно, но ты не задумывался о том, что скульптура больше тянет на хобби, чем на полноценную работу?       Кавех после этих слов сразу же отвлекся от разглядывания своего отражения в бокале, и поднял взгляд на друга, изгибая бровь.       — К чему это ты?       — К тому, что даже если ты берешь заказы и получаешь за них достаточно моры на проживание, это нельзя назвать стабильным заработком. Сколько раз за этот месяц ты «терял вдохновение» и из-за этого оставался без гроша в кармане? — длинное темное ухо с гладкой шерстью снова дернулось, привлекая к себе внимание. — Это хорошо, что у тебя есть такие замечательные друзья, как я и Сайно, но где бы ты жил, если бы нас не было?       Улыбка сошла с лица Кавеха еще на середине этого монолога, он опустил голову и теперь слегка виновато смотрел на друзей.       — Если дело в том, что я доставляю вам трудности…       — Тигнари не это имел в виду, — Сайно поспешил оборвать ошибочное суждение. — Мы просто беспокоимся за тебя, понимаешь? Беспокоимся о том, как ты будешь самостоятельно выживать, если это понадобится.       От последней фразы Кавех тут же задохнулся в возмущении, а Тигнари кашлянул, скрывая улыбку в кулаке.       — Почему ты рассуждаешь так, будто вы с Тигнари женатая пара, а я ваш ребенок, ничего не добившийся в жизни?       Убийственный взгляд был отправлен в сторону Сайно, и Тигнари уже не мог сдерживать свой смех. Генерал Махаматра лишь снисходительно улыбнулся и в ответном жесте приподнял бровь.       — Ну, частично ты все-таки прав.       Казалось, у Кавеха сейчас из ушей пойдет пар. Ну, или он надуется от негодования как анемо слайм и лопнет. И то, и другое стало бы забавным зрелищем.       — Ты выпустился из Академии со статусом одного из лучших студентов, почему же не хочешь стать, к примеру, каким-нибудь известным архитектором? — Все еще продолжая улыбаться, Тигнари решил сменить тему. — Мне ли, как ученому, не знать о том, как хорошо они зарабатывают.       Кавех к этому моменту уже заметно сдулся и даже сложил руки на столе, устало спрятав в них лицо.       — Возможно, когда-нибудь я приду к этому.       На несколько минут повисла тишина. Спустя некоторое время Кавех поспешил подняться, шумно отодвигая стул.       — Что-то я задержался. Спасибо за приглашение на ужин, правда. Ненавижу готовить самостоятельно.       Тигнари тоже оживился, наблюдая за тем, как Кавех собирается.       — Всегда пожалуйста. Что там с твоей арендной платой? Есть, куда возвращаться?       — Да, — усмехнулся Кавех не совсем радостно, — у меня еще осталась мора. Пока не выселили.       — Ну и славно.       Сайно кивнул на прощание, оставшись за столом, пока Тигнари провожал друга до двери.       Уже на улице, не спеша шагая к своему дому, Кавех задумался над чужими словами. Ведь и правда: он выпустился из Академии, пока все вокруг твердили про его выдающиеся способности и блестящее будущее, а сейчас все его мысли заняты размышлениями о том, где он будет жить следующий месяц и хватит ли ему денег на еду.       Скульптура привлекла Кавеха неожиданно. Он лишь пару раз попробовал высечь фигуры из камня, и это завлекло его так сильно, что он даже не подумал о возвращении к чертежам. Позже он даже стал брать заказы, и да, в определенные промежутки времени, когда к нему долго никто не обращался или он терял вдохновение, как бывает с любым творцом в своем направлении, он оставался без единой моры в кармане.       Приложив холодные ладони к порозовевшим от вина горячим щекам, Кавех от досады обнял стоящий рядом фонарь.       И именно в этот момент по вечерней улочке мимо него прошла пара студентов. Это было понятно по одежде, девушка была одета в темно-зеленое платье с расписанными рукавами, а юноша в таком же зеленом берете. Они звонко смеялись и что-то обсуждали, когда взгляд Кавеха упал на чужую руку, которая лежала у девушки на талии, прижимая ближе к себе. Внезапное и совсем не нужное к этому моменту осознание прорезало его пьяное сознание, отчего на душе сделалось еще гадостнее.       Кавех в своей жизни никого и никогда не любил.       У него было много друзей, знакомых и приятелей во всех уголках Сумеру, но человека, которому он смог бы доверить свое сердце – никогда. От этой мысли стало так плохо, что захотелось вырвать ее из своего сознания.       Студенты, судя по всему, узнали в человеке, который обнимался с фонарем, Кавеха, и поэтому любезно поинтересовались не нужна ли ему помощь. Тот, конечно же, отказался.       «У меня еще осталась гордость, в конце концов».       До дома Кавех добрался без происшествий. И только на крыльце, похлопав себя по карманам, он с досадой для себя обнаружил, что…       — Куда я их положил?       Вопрос был скорее риторическим, да и ответить на него было некому, кроме самого Кавеха. Совершенно очевиден был тот факт, что он где-то потерял свои ключи. Вопрос заключался лишь в том, где именно, потому что дом он покинул еще ранним утром, а о ключах вспомнил только сейчас. Академия, рынок, таверна, дом Сайно и Тигнари… Кавех пнул мелкий камушек, вкладывая в этот пинок все свое раздражение, негодование и злость от сложившейся ситуации. Отправляться на поиски сейчас не было ни сил, ни желания.       В воздух поднялось облако пыли, когда Кавех приземлился на ступеньку крыльца, думая о том, чтобы лечь спать прямо здесь, плюнув на все. И он бы, наверное, так и поступил, если бы одна крошечная деталь не врезалась в его память: он почти никогда не закрывает окно в своей мастерской.       — Сегодня все-таки буду спать на кровати, — победная улыбка, и вот Кавех уже взбирается на подоконник.       Окно и вправду оказалось открытым, он без труда забрался внутрь комнаты, в которую не заходил уже больше недели. Разбросанные по столу эскизы, инструменты, скульптурный станок и кусок мрамора, из которого Кавех еще не успел высечь что-либо. Или, правильнее сказать, не смог. Каждый раз, когда он хотел взяться за работу, в голове становилось пусто и инструменты довольно скоро откладывались в сторону. Внутренний огонь художника быстро затухает без вдохновения. Если он не питает к своей работе энтузиазма, она теряет для него смысл и превращается в рутину, от которой хочется побыстрее избавиться.       Но сейчас, глядя на безжизненный кусок камня и вспоминая встречу со студентами на улице, внутри зарождается огонек. Кавех берет в руки долото и молоток, даже дыхание задерживает, пытаясь не спугнуть эфемерное чувство. Минутами ранее он был раздражен и хотел побыстрее забыть этот день, а сейчас увлеченно работает в погоне за своей идеей. Картина в голове вырисовывается без каких-либо усилий. Идеальные черты лица, острый подбородок, мягкая линия губ, нос, кошачий разрез глаз, точно вылепленная каждая выбивающаяся прядь волос… А за окном уже горел золотом рассвет.       Кавех сел на колени прямо перед своим творением, сил не осталось даже на то, чтобы дойти до кровати.

***

      Утро наступило неожиданно скоро.       «Надеюсь, я поспал хотя бы час…»       Кавех не без усилия разлепил веки, которые кто-то словно засыпал песком, и с удивлением обнаружил, что… Он лежит в собственной кровати. Более того, с него снята одежда, а сам он укрыт одеялом. А еще со стороны кухни тянется подозрительно приятный аромат. Укутавшись в теплое одеяло, потому что своей одежды Кавех поблизости не нашел, он направился в разведку.       И, видит бог, лучше бы он спал дальше и никогда не просыпался.       Потому что на его кухне стоял тот, чье лицо он старательно вытачивал из камня всю прошлую ночь. В смешном розовом фартуке с цветочками и сковородкой в руке. У Кавеха отпала челюсть, и он не спешил возвращать ее на место, потому что молился в этот момент всем известным ему богам, тер глаза и клялся себе, что больше никогда не будет пить.       Молодой человек у плиты к этому моменту уже перекладывал золотистую яичницу с двумя скромными кусочками бекона на тарелку.       — Долго будешь там стоять? Кто из нас статуя, ты или я? — бархатный голос с нотками недовольства прозвучал как гром среди ясного неба.       — Ты… настоящий? — Самый очевидный и одновременно глупый в данный момент вопрос.       Кавех видит перед собой то самое лицо, которое он же и создал. Черты лица, тело, и единственное отличие — цвета. Безжизненный серый камень заменился теплым оттенком кожи, губы маняще порозовели, а два прищуренных малахитовых глаза блестели в кошачьем прищуре. Даже в волосах появилось несколько ярких салатовых прядей. Точная копия образа из его собственного воображения.       — Да, — мужчина сложил руки на груди и уставился на скульптора. — Я настоящий. Аль-Хайтам, как ты меня назвал.       Сердце Кавеха пропустило удар. В порыве эмоций он сорвался с места и бросился в свою мастерскую. Скульптуры действительно не было на своем месте.       — Я не нашел у тебя в доме ничего получше, — как ни в чем не бывало продолжил аль-Хайтам, когда Кавех вернулся на кухню. — Поэтому яичница. Поешь.       — Прости за вопрос, но... — Кавех все еще находился в прострации, но тарелку все же пододвинул поближе. — Можно я к тебе прикоснусь?       — Нет. Рассыплюсь. — Ответил аль-Хайтам с абсолютно серьезным выражением лица. И сразу же пожалел об этом, потому что Кавех перед ним состроил такую страшную гримасу, что любой хиличурл позавидовал бы. — Шутка.       — Боже, я слепил тебе идеальное лицо, могу я сделать то же самое с твоим характером? — Кавех страдальчески заскулил и проткнул одно из яиц так, что желток некрасиво растекся по тарелке.       — Если оно такое идеальное, почему ты на него не смотришь и постоянно отводишь взгляд?       Аль-Хайтам сел за стол прямо напротив Кавеха и скучающе подпер щеку рукой. Тот на это лишь недовольно шикнул, пробормотав что-то про то, что у кого-то язык без костей, и наконец-то поднял взгляд от тарелки. Рука сама собой протянулась через весь стол, пальцы мягко дотронулись до чужой щеки. Мягкая. Аль-Хайтам, на удивление, не попытался уйти от прикосновения, наоборот, прильнул ближе к ладони, чем еще сильнее смутил Кавеха. Тот сразу же одернул руку и неловко кашлянул в кулак.       — Что ж, я так понимаю, мы теперь будем жить вместе, — чтобы развеять неловкую атмосферу, он вскочил со своего места и сделал вид, что собирается мыть посуду.       — И еще кое-что, — спустя некоторое время все же добавил Кавех. — Спасибо за завтрак.       И если бы только до ужаса смущенный Кавех не выскочил из дома с ошеломляющей скоростью сразу же после этих слов, он бы наверняка заметил легкую тень улыбки на лице своего нового соседа по квартире.

***

      Оказалось, что жить с аль-Хайтамом — не так уж и плохо. Относительно.       Иногда Кавеху казалось, будто Вселенная наделила кусок камня разумом, но совсем забыла про эмоции. Потому что Хайтам обожает читать книги и может просидеть за ними все утро или весь вечер, и отвлечь его от этого занятия почти невозможно. Не то чтобы Кавеху так сильно нужно его внимание, просто… Кого он обманывает? Конечно, ему нужно. Вот только единственное внимание, которое он получает — периодические перепалки по пустякам, приготовленный на двоих завтрак, обед и ужин, и редкие визиты в свою мастерскую просто для того, чтобы убедиться, что Кавех все еще жив и пытается работать. Конечной точкой для скульптора стала новость о том, что Хайтам устроился на работу в Академию.       «Я, черт возьми, не могу найти язык даже с тем, кто был создан моими руками».       Кавех сидит за столом на кухне в одиночестве, свет выключен, рядом бутылка вина и полупустой бокал. Хайтам еще не вернулся с работы. После той невероятно продуктивной ночи, Кавех так и не смог больше взяться за работу, ничего не получалось. Погружаясь в пучину самокопания и постепенно зарождающейся ненависти к самому себе, Кавех все же признал, что, если бы не его появившийся сосед, ему едва ли хватало бы моры на собственное пропитание, не говоря уже об оплате жилья. И это признание разъедало его изнутри.       Кто знал, что творение, созданное в порыве вдохновения и любви к своему делу, неосознанно затмит самого творца?       Кавех уронил голову на сложенные на столе руки, чувствуя, как жгучие слезы собираются в уголках глаз.       Он один. И он не справляется.       Внезапно свет в комнате щелкнул, резанул по глазам и заставил зажмуриться, а перед Кавехом возникла фигура. Он даже не услышал, как Хайтам вернулся домой.       — Ты плачешь? — аль-Хайтам склонился над столом, пытаясь заглянуть в чужое лицо. Кавех тут же спрятался в собственных руках, не желая показывать собственную слабость и беспомощность перед тем, кто его не поймет. Сердце аль-Хайтама — камень.       И тогда произошло чудо. Хайтам вздохнул, но не раздраженно или равнодушно, как он обычно делает, а сочувствующе, и опустился рядом, уместив собственную ладонь на чужом плече.       — Я давно заметил, что тебя что-то беспокоит. Расскажи. — Ни за что. Кавех ни за что не расскажет. Тем более аль-Хайтаму. Но рука на плече, мягкий голос и такие желанные оттенки эмоций на чужом лице все-таки сделали свое дело и хрупкий лед треснул.       Кавех поднял заплаканное лицо и встретил чужой взгляд, пытаясь найти в нем подвох, насмешку, но ничего из этого не было. Он рассказывал о своей жизни сбивчиво, путаясь и запинаясь, срываясь на всхлипы, а Хайтам внимательно слушал, ни разу не перебив и не съязвив в своей привычной манере. И только теплая ладонь, успокаивающе поглаживающая спину, давала понять, что он здесь, сидит рядом и впитывает каждое слово.       Когда Кавех закончил свой рассказ, Хайтам на минуту задумался еще глубже, а потом спросил:       — Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы?       Кавех поджал губы и не ответил. Рука на его спине надавила чуть сильнее, притягивая в теплые объятия. Кавех, несчастный, будто подобранный с улицы котенок, уткнулся носом в сгиб чужой шеи.       — Зачем ты это делаешь? — Кавех прошептал еле слышно, надеясь, что Хайтам не услышит.       — Потому что мне не все равно.       — Но до этого было.       — Кто тебе сказал?       Хайтам отодвинул от себя Кавеха так, чтобы он мог видеть его лицо.       — Я готов слушать тебя сколько угодно, потому что дорожу тобой. Даже если ты не смог этого понять за такое долгое время. Думаешь, я устроился на работу только из-за того, что не хочу долго оставаться дома и видеть твое лицо? Или, может, из-за того, что мне с тобой скучно? А готовлю я на двоих все время только чтобы однажды подсыпать яд в твою тарелку? — С каждым произнесенным аль-Хайтамом словом сердце Кавеха пропускало несколько ударов. — Не думал, что первым скажу тебе об этом. Я люблю тебя, Кави.       Кавех мгновенно задохнулся в этом признании и нежном взгляде, впервые за долгое время почувствовав себя любимым. Аль-Хайтам абсолютно прав, как бы не парадоксально это было признавать.       — Я тоже тебя люблю, — выдохнул в ответ, на что получил тихий смех. Он впервые слышит, как аль-Хайтам смеется.       — Я знаю, — коротко, — иначе бы меня здесь не было. Твои чувства вдохнули в меня жизнь.       Их губы соприкоснулись одновременно в нежном, долгожданном поцелуе, а под веками взорвались фейерверки. Язык Кавеха прошелся по ряду ровных зубов, а ладонь нашла все такую же теплую щеку аль-Хайтама. Тот горячо выдохнул в поцелуй и приоткрыл рот, позволяя Кавеху делать с ним все, что он только захочет.       — Эй, полегче, — болезненно шикнул Хайтам, оторвавшись от чужих губ, когда Кавех переместил руку ему на талию и чуть подтолкнул к столешнице. Острый край неприятно врезался в поясницу.       — Извини, ничего не могу с собой поделать, — промурлыкали ему в ответ. — Я слишком долго ждал этого момента.       — И поэтому так долго молча облизывался исподтишка?       Кавех обиженно фыркнул и переместил ладони еще ниже, на бедра, с силой сжав пальцы, а после опустил туда же и взгляд. То, как мягкая плоть ощущалась в его руках, затуманило его разум.       — Не было такого! — Он приложил некоторые усилия, чтобы подтолкнуть Хайтама сесть на стол, и сразу же пристроился между разведенных коленей.       Щеки Аль-Хайтама от этого жеста совершенно очаровательно раскраснелись, а сам он схватился за шею Кавеха и попытался отвернуться. Конечно же, у него ничего не вышло, потому что его подбородок поймали сразу же. Их лица оказались настолько близко, что кончики носа соприкоснулись и дыхание стало одним на двоих.       — Нет-нет, рухи, смотри на меня.       Кавех с нажимом огладил бедра, прошелся по внутренней стороне, вызвав у Хайтама задушенный вздох, и невесомыми прикосновениями добрался до края черной водолазки. Когда он одним резким движением поднял ее до самой шеи, а его ладони устроились на чужой груди, локти Хайтама, на которые тот опирался, подвели его и он рухнул на стол. Первый протяжный стон сорвался с губ, что только еще больше раззадорило Кавеха.       — Какой нежный, — кажется, в нем проснулся исследовательский интерес.       Аль-Хайтам смог только смущенно спрятать лицо в сгибе локтя и выгнуть спину, когда мокрый язык коснулся одного из сосков. А потом Кавех совсем разошелся — пустил в ход зубы. В тот момент Хайтам впервые узнал о том, что вообще способен издавать подобные звуки. Он заерзал, закопошился, словно уж на сковородке, и, кажется, на секунду о чем-то задумался.       Когда Кавеха легонько дернули за прядь волос, привлекая внимание, он отвлекся от манящей груди и заглянул в малахитовые глаза, которые уже затянуло пеленой возбуждения. Хайтам пошарил рядом с собой, наконец, нашел запястье скульптора, и сжал в пальцах, поднося ладонь к своему лицу. Пальцы у Кавеха были тонкие, длинные, ногти аккуратно подстрижены, а на запястье маняще выпирала косточка, которую ужасно сильно хотелось прикусить. Идеальные руки, такие, какие и должны быть у художника.       Хайтам нервно сглотнул собравшуюся во рту слюну и, неожиданно для самого Кавеха, ткнул его пальцами в свои губы. Тот не сразу понял, чего от него хотят, а когда все-таки понял, его рубиновые глаза потемнели, а голос стал ниже на несколько октав.       — Ох.       От этой хрипотцы в голосе и двух пальцев, одним махом проникших в рот и надавивших на язык, Хайтам с отчаянием понял, что течет. Кавех в это время одной оставшейся свободной рукой пытался стянуть с них обоих штаны, что у него, хоть и с трудом, но все-таки получилось. Он огляделся по сторонам, пытаясь найти что-нибудь, что хотя бы в теории сгодится в качестве смазки, потому что слюна для этих целей явно не лучший вариант. Баночка эфирного масла рядом с цветочной вазой попалась на глаза как нельзя кстати. У Кавеха чувствительная кожа на руках, поэтому по всему дому расставлены такие небольшие флаконы, которые можно использовать в случае необходимости.       На секунду оставив Хайтама, заскулившего от потери контакта, Кавех протянулся через весь стол за маслом и щедро смазал несколько пальцев. Он бросил короткий взгляд на растекшегося по столу возлюбленного, его искаженное удовольствием лицо, раскрасневшиеся щеки, тяжело вздымающуюся грудь, дрожащие бедра… и голову прошила внезапная искра идеи.       Хайтам явно был не готов к такой яркой любви и активной ласке, которой в моменте было слишком много. Все же, до этого единственный контакт, который был у него с Кавехом — мимолетное соприкосновение рук. Он совсем не ожидал, что такое внимание окажется настолько приятным, и поэтому плавился даже от самых невинных прикосновений. Еще сильнее сбивать его с толку неприятной растяжкой — преступление.       — Сожми бедра покрепче, — одним резким движением Кавех перевернул аль-Хайтама на живот и заставил свести колени. Тот промычал в ответ что-то еле слышно, но просьбу послушно выполнил. Пару капель масла на изнывающий член, и вот Кавех уже толкается между чужих мягких бедер. Кажется, он только что увидел звезды.       — Кави… Кави, — Хайтаму все же удалось внятно произнести чужое имя, в этот раз тот сразу понял, что ему нужно сделать. Два пальца вернулись на свое законное место — в рот. — Мпфх.       Движения бедер ускорились, Кавех принялся зацеловывать чужую спину, пуская в ход и язык, и зубы, очерчивая линию позвоночника и прикусывая загривок. Спина аль-Хайтама для него — чистый холст, и он, как художник, не имеет права оставить ее без внимания. Сам Хайтам, кажется, потерялся в удовольствии, потому что все, что он мог делать, это подмахивать бедрами и прикусывать пальцы, хозяйничающие во рту. А когда он внезапно напрягся и вытянулся, как струна, особенно сильно сжав зубы, Кавех понял, что он только что кончил.       В уголках глаз проступили бусины слез, настолько приятно ему не было никогда. Сбивчиво толкнувшись еще пару раз, Кавех кончил следом и бесцеремонно рухнул сверху, прижав аль-Хайтама к столешнице всем своим весом.       — Мне… тяжело, — кое-как сумев выплюнуть изо рта чужие пальцы, прохрипел Хайтам.       — Ты не представляешь, как мне сейчас тяжело, — выдохнул ему на ухо Кавех. — От мысли о том, что мы могли сделать это намного, намного раньше.       — Если бы ты знал, что такое слова, и умел ими пользоваться.       Кавех недовольно фыркнул в ответ на это заявление.       — Ты тоже мог поговорить со мной, знаешь ли. А еще, кажется, ты слишком много болтаешь для того, кто буквально пять минут назад скулил и не мог двух слов вместе связать.       Хайтам ему не ответил, смущенно спрятал лицо в собственных руках и лишь слабо пнул пяткой в отместку.

***

      — В Академии намечается какой-то крупный проект, который уже получил финансирование, — как бы невзначай начал Хайтам, прислонив чашку с невозможно сладким кофе к губам. Все, как он любит. — Требуется архитектор, хорошо знающий свое дело. Я рассказал им про тебя. Ты ведь выпустился из Кшахревара и был в числе лучших студентов, так?       Кавех, до этого отмывавший место любовного преступления в виде запачканной столешницы, изумленно застыл на месте.       — Да, был, — тихо произнес он. — Зачем ты это сделал?       — Кавех, это для твоего же блага, послушай, — начал было Хайтам, подумав, что его предложение воспримут в штыки, но его почти сразу же заткнули поцелуем.       — Рухи, я люблю тебя, — проскулил Кавех, оторвавшись от чужих губ, и прижался лбом к щеке аль-Хайтама. — Что они ответили? Неужели согласились?       — Согласились? — Хмыкнул тот. — Да они умоляли меня, чтобы я поскорее связался с господином Кавехом и рассказал ему об этом проекте. Ты все еще хорош в чертежах и проектировании?       — Конечно, опыт не пропьешь!       — А вот мозги вполне себе.       — Это сейчас к чему было!?       Щеки аль-Хайтама сразу же после этих слов попали в плен рук Кавеха и были безжалостно сжаты. Попытки вырваться успехом не увенчались, так что он просто сдался, наблюдая за раздувшимся от негодования, словно анемо слайм, Кавехом. Это зрелище невольно вызвало у него улыбку. Слова сорвались с губ сами собой:       — Я тоже люблю тебя, Кави.       Если бы счастье могло принять физическую форму, оно непременно полностью заполнило бы всю тесную кухоньку в небольшом доме на окраине Сумеру. Сердце Кавеха сжалось от затопившей его внезапно и без шанса на спасение любви к одному единственному человеку, чье сердце, как оказалось, сделано вовсе не из камня.       Кавех теперь не один. С ним аль-Хайтам. И они справятся с любыми трудностями. Вместе.