Сны, которые он видит

      Тяжёлый тёплый мрак окутывал небольшую купальню. Ганн разулся у порога и вошёл. В приоткрытую дверь хлынул тусклый столп света из коридора, одновременно в нос ударил запах сырости, плесени и застарелой мыльной пены. Сноходец прошёлся вдоль стен, разжигая свечи в нехитрых масляных лампах, отметив про себя, что следовало бы их протереть от ржавчины в следующий раз.       Большую лохань в центре купальни по его просьбе наполнили почти кипятком; Ганн закинул в воду пучки сушёных трав и горсть ароматной соли. В воздухе тут же завитал приятный сладковато-пряный запах, и Ганн, не медля, разделся, повесил рубаху и штаны на гвоздь и забрался в горячую воду. Весь обратный путь от Ковейа Кург’анис до Мулсантира был обуян грёзами об этом моменте, и, едва его тело погрузилось в лохань, он всецело отдался блаженному ощущению бездействия, покуда покрасневшие от недосыпа веки прикрылись сами собой, оттянутые тяжёлыми гирьками утомления.       Они вернулись без малого час назад, истрёпанные и измождённые, как никогда прежде; тело ломило, словно по нему несколько раз прошлась гружёная телега. Тем не менее, вылазка увенчалась успехом: им удалось добыть весомую информацию по поводу Проклятия, второй осколок маски и вновь насытить чудовищного визави колдуна душами Спящего Ковена, до поры, до времени мариновавшимися в жадной неге сладкой вседозволенности и потому раздутыми непомерно.       Но, как бы он ни храбрился и утешал себя, вытолкнуть из головы другие, горькие мысли было невозможно. Они терпеливо зрели на периферии сознания, дожидаясь своей минуты, и Ганн обречённо готовился распасться под их неизбежным натиском. Сноходцу ещё только предстояло осознать то, что всю свою жизнь он обманывался и ненавидел породившую его ведьму зря.       Когда на краткий миг пришедшая в себя Гулк’Ауш вырвала собственный глаз из глазницы и дрожащей рукой протянула его колдуну, тот, и бровью не поведя, принял дар и уместил каргов глаз — глаз его матери — в небольшую серебряную ладанку, подвесив ту на груди. Под ладанкой на его рубашке тут же расцвело кровавое пятно — кровь его матери (о духи, нет, Савир ведь брезглив до безобразия), — и от этого вида внутренности Ганна, к его собственному изумлению, скрутило в тугой узел, стянув под самым горлом. Обезумевшая карга, конечно, знала, что колдун управится с её даром; а не управится один — так ему есть, у кого научиться.       Скрипнула дверь; кто-то — Ганну, полулежавшему в лохани спиной ко входу, было почти безразлично, кто, — прокрался в купальню; по тяжёлому быстрому шороху одежд Ганн распознал вторженца и неожиданно для себя испытал облегчение. Мгновение спустя Савир присел на корточки сбоку от него, оперевшись предплечьем вдоль влажного края лохани так, чтобы хорошо видеть его лицо. На лице колдуна проступало плохо сдерживаемое волнение.       — Ганн, — произнес он тихо, едва различимо. — Я тут посижу с тобой?       Для раскалённых докрасна, вымученных нервов Ганна ситуация показалась донельзя смешной, и сдержаться не вышло: Пожиратель Духов, гроза всея Мулсантира, сидел перед ним с лицом нашкодившего подростка, покорный любому, даже самому суровому вердикту. Сквозь смех Ганн посмотрел на него. Тот оставался серьёзен, но во взгляде проклёвывались ростки тёплой нежности, и он, кажется, только укрепился в желании сидеть тут на корточках, как... как верный пёс на паперти, услужливо подсказало сознание.       — Кажется, я очень зол, — собравшись, глухим от досады голосом признался Ганн. Савир и бровью не повёл.       — Ага, я всё равно тут посижу с тобой, — для большего удобства он расположился на коленях, словно готовясь к вечернему молебену. На его одежде отпечаталсь грязь, кровь и копоть Затопленного города, в паутинке морщинок под глазами пролегла болезненная усталость. На груди всё так же покоилась серебристая ладанка. Ганн нарочито медленно протянул руку, сокращая дистанцию и давая возможность отстраниться (и не без скупого ликования отметив, что Савир даже не шелохнулся), подхватил ладанку двумя пальцами и повертел её, рассматривая. Тёмная кровь давно успела свернуться и засохнуть на узорчатом плетении. Он прикрыл глаза, с тяжёлым долгим выдохом выпуская из рук чужую уже реликвию.       — Зачем ты пришёл?       — Чтобы не уходить до тех пор, пока не убежусь, что ты в порядке.       Ганн усмехнулся.       — Говоришь это так, словно… — «словно тебе небезразлично», вольготно додумал он, но вовремя прикусил язык. Разумеется, колдун будет печься о нём — до тех пор, пока Ганн полезен ему, ровно как и обо всех остальных из их компании. Оставшихся сил едва хватало на фильтрацию речи, не говоря уже о контроле поведения. Ганн опасался, что влияние тех его беззастенчивых снов, в которых центральным сюжетом фигурировал колдун (а вернее будет сказать — его развязная говорливая альтернатива), прорвётся через ткань настоящего в виде чересчур интимного жеста, неуместного взгляда с его стороны, и потому как можно мягче посмотрел на колдуна в надежде выдворить того восвояси по-хорошему. — Сав, я в порядке. Тебе тоже нужно отдохнуть.       — Да я и не напрягаюсь, — легкомысленно хохотнул тот, не подозревая о душевных перипетиях товарища, и склонил голову к предплечью. Ранее заправленная за ухо и державшаяся на честном слове винная прядь ничтоже сумняшеся соскользнула в воду. Ганн бездумно переплёл её меж фаланг, взглядом отстранённо заблуждав по собственным ступням и с внезапным удивлением вспомнив, что он лежит в воде совершенно голый. Этот факт заставил его неуютно поёрзать в лохани, хотя Ганн вряд ли бы стал причислять себя к тем, кто стесняется собственной наготы.       — У тебя необычные волосы, — бросил он как бы невзначай. Савир внимательно посмотрел на него.       — Рад, что ты заметил, — в его интонациях, несмотря на лёгкий подкол, не было фальши. — Подарок от отца.       — Такой же, как и та книга?       — Что? О, нет, — колдун хохотнул. — Видишь ли, книгу мне подарил приёмный отец. А волосы — родной.       Ганн откинулся спиной на бортик лохани и потянулся, хрустнув позвонками.       — Вот ведь как получается, — выдавил он на зевке. — То ни одного отца, то сразу двое. Как так вышло?       Савир немного помялся на затёкших коленях, затем вновь расположился на том же месте.       — Как ты уже знаешь, я простой деревенский парень, — Ганн на этих словах с улыбкой закатил глаза, — в деревне меня не особо любили. Может, побаивались, я не знаю. Называли дьяволом из-за редкого цвета волос, учитывая, что моя мать была обычной человеческой женщиной и умерла на глазах односельчан, защитив меня от смерти собственным телом. Ещё в детстве я обнаружил способности к магии и вступил в ученики к местному волшебнику, что, как ты можешь догадаться, тоже не способствовало росту моей популярности. Как-то по весне к нам в Гавань забрёл торговец, — Савир прикрыл глаза, глубже погружаясь в прошлое; закручиваясь, воронка его воспоминаний ненавязчиво коснулась края сознания сноходца, но тот удержался от соблазна вовлечься. — Странный был, торговал всякой редкой драгоценной мелочью; сопровождал его настоящий подчинённый джинн. Он вышел к нам со стороны болот, сказал, что заплутал и попросился на ночлег. А когда увидел меня, потерял дар речи, — колдун поджал губы, словно вспоминая что-то неприятное. — Первым его вопросом было, кто мой отец. Я не раздумывая ответил, что Дейгун. Торговец как-то странно покачал головой и попросил отвести к нему. Отец велел ждать, и они долго разговаривали в гостиной, пока я ждал вверху; думал, так и помру с тоски. Спустя время торговец убыл… А примерно через месяц в деревню явился мужчина. И я сразу понял, что это мой родной отец.       Он замолчал; Ганн заинтересованно поднял бровь, но голоса не подал, решив не вмешиваться в чужой мыслительный процесс. Не удержался лишь намотать на палец намокшую винную прядку и чуть ее потянуть. Савир инстинктивно вытянул шею в сторону Ганновой руки — рассеянный, блуждающий взгляд выдавал, что он всё ещё где-то далеко отсюда — и воодушевлённо продолжил:       — У него были такие же красные волосы, как у меня, только гораздо длиннее, почти по пояс. Это был мужчина… странной наружности, за неимением лучшего слова. Очевидно, полуэльф, но было в нём что-то ещё, как будто зловещее, что я не умел истолковать тогда. Наверное, деревенские видели меня так же и потому относились с предубеждением. Я оказался очень похож на него и вспоминал потом не раз, как Дейгун вскользь однажды обронил, что я ничем не пошёл в мать, кроме глаз.       Он снова замолк; сноходец дождался, пока взгляд колдуна прояснится, и, когда это произошло, тот вновь улёгся головой на собственное предплечье и обратил очень ласковое выражение лица на Ганна, от которого последнего словно омыло тёплой волной.       — Он забрал меня из Гавани тем летом вплоть до следующего, и так несколько лет подряд. Я узнал, что являюсь потомком драконьей крови... Обучение пошло семимильными шагами. Прошлым летом я приехал обратно к Дейгуну на праздник Жатвы, думал задержаться у него лишний месяц — и оказался на войне. Думал, разберусь и уеду — и вот я здесь.       Ганн по-кошачьи сощурил веки, нежась в тепле направленного на него взора.       — И что думаешь теперь?       — Даже не знаю. Боюсь, частично это зависит от того, что думаешь ты.       — Даже так? — щёки Ганна зарумянились от удовольствия. — И каким образом?       — Не знаю, — он растерянно поплескал пальцем в воде. — Вкусно пахнет. Это можжевельник?       — Может быть.       Савир рассмеялся.       — Как ты, Ганнаев?       — Уже лучше, — в доказательство Ганн растёкся в лохани, как расслабленная медуза. — Думаю о матери, но уже без желания убиться.       — Я рад. Твоя мать многим пожертвовала, чтобы сберечь твою жизнь.       — Ну. Было бы глупо тратить её на сожаления, — Ганн скривился и отвернул лицо в сторону. — Знаешь, признание того, что я не единственный, кто пострадал от этой ситуации… здорово отрезвляет. Удивительно, как её предательство обернулось на деле героизмом.       — Ты ненавидел её?       — Всей душой. Остервенело, с исступлением, не оставляя ни единого шанса восстановиться, — Ганн ощутил, как вопреки его воле с каждым новым словом плечи начинало трясти всё сильнее; попытка угомонить внутреннюю дрожь провалилась с исключительным блеском, и, к собственному стыду, он понял, что плачет. Крупные слёзы стекали по его щекам на грудь и смешивались со вкусно пахнущей можжевельником травяной водой. Одновременно с этим головная боль, зародившаяся в катакомбах Скейна и похожая на многократно отражённый от стен лабиринта безумный вопль его матери, отступила, словно расколотая надвое топором.       — Я был жалок, — Ганн сдержанно выдохнул. — Именно поэтому я не хочу больше избегать своих чувств.       — Я тоже.       Ганн различил, как сбоку зашуршали слои ткани, затем мягкие ладони обхватили его лицо, понуждая повернуть голову. Край нижней челюсти и шею защекотало нависшими сверху алыми волосами; Ганнаев поднял затуманенные глаза и встретился с ровным, ясным взглядом лесного цвета: зелень и тепло янтаря, подсвеченные солнечными бликами. «Лес — это мой дом», — юркнула последняя более-менее оформленная мысль прежде, чем Ганн совсем поплыл от утомления, перенапряжения и собственной слабости. Он только и успел, что обхватить колдуна подмышками в крепкое порывистое объятие и со всей отчаянной одури потянуть на себя.       Савир тяжело плюхнулся на него сверху, издав тихий прерывистый вздох, от которого у ведьмака закружилась голова. Из переполненной лохани плеснуло на пол в унисон со стоном Ганна, наконец отыскавшего губы Савира своими. Роскошная роба Савира потонула, облепив бёдра Ганна — так близко и так плотно, что одного этого осознания хватило, чтобы внизу живота прострелило горячей судорогой. Ганн и не подозревал, что жаждал этого ощущения, пока не испытал его. Однако куда большее удовольствие ожидало ведьмака, когда он вычленил в ворохе поступающих тактильных сигналов то, что колдун примкнул к его губам с ничуть не уступающим голодом.       — Ого, — жарко выдохнул Ганнаев, едва не утрачивая связь с реальностью. — Хочешь сказать, ты…?       — Ну да, — Савир постарался придать ответу как можно более будничный вид, однако ходящая ходуном грудная клетка и раскрасневшееся пятнами лицо выдавали в нём вожделение, растущее в соответствии с градусом происходящего… а может, давно обогнавшее его. — Наверное, с самой первой встречи. Я помню её… во всех мелочах.       Ганн любовно отвёл взмокшие пряди со лба колдуна, пригладил их назад, с трепетом отмечая, насколько податлив тот под его движениями и как тянется вослед, приоткрыв рот, словно пытаясь продлить касание. Двумя пальцами он проскользил линию со лба на губы, контур которых словно размылся под натиском Ганновых поцелуев, затем проскользнул внутрь, оглаживая горячий влажный язык и извлекая протяжный стон из Савира, примостившегося на его бёдрах.       — Воистину, в тихом омуте черти водятся, — Ганн не узнал собственного голоса в этой низкой хрипотце. — Кто бы мог подумать, что ты такой развратник.       В осоловелых глазах Савира отразился хитрый проблеск.       — Я делал всё, чтобы ты только об этом и думал.       Ганн отрывисто засмеялся и прижал колдуна к себе, уже никак себя не ограничивая и с особой тщательностью слизывая запах с его шеи, оглаживая плечи и спину, по-детски несдержанно потакая ненасытному алчному огню в груди, с каждым толчком сердца разбегающемуся всё дальше по сосудам. Савир прихватил мочку его уха, размазывая по ней собственный стон, и вдруг, вздрогнув, отпрянул, оперевшись о Ганнову грудь выпрямленными в локтях руками и выдавливая из недр того разочарованный стон. Уже успевшая слегка подостыть вода колыхнулась, неприятно обдав лопатки.       — К нам идут, — решив больше не медлить, ещё мгновение назад бессовестно млевший Савир, тяжело дыша и пошатываясь, с суровым собранным видом предпринял попытку выбраться из лохани. Однако расплести кольцо рук сноходца оказалось непросто, и, по большому счёту, колдуну ничего не оставалось, как с протестующим фырканьем плюхнуться обратно.       — Наверное, это слуги, — было ужасно жаль упускать момент; впрочем, Ганн тут же одёрнул себя: момент был прекрасен. Савир с нежным трепетом потёрся щекой о его щеку, и Ганн совершенно пропал от ощущений. Снаружи кто-то вежливо кашлянул и попросил освободить помещение для следующего постояльца. Ведьмак не без сожаления разомкнул объятия, и для колдуна не существовало намёка яснее. Он выскользнул из лохани, волоча за собой подол мокрой мантии, и сокрушённо покачал головой, укладывая ладонь на ведьмачью щеку.       — Знаешь, я бы тоже хотел поотмокать в воде, — напевным полушёпотом протянул он и огладил большим пальцем Ганнов подбородок. — Подумываю заняться этим перед сном.       Ганн самодовольно хмыкнул.       — Что, если я не захочу оставить тебя одного до тех пор, пока не убежусь, что ты в порядке?       Савир расплылся в ответной улыбке.       — Я делаю всё, чтобы ты только об этом и думал.