о цветах

Цветочная болезнь стара как мир и, может, чуть романтизированна смертными. И то понятно: подхватывают сию хворь наичаще бессмертные аль долгожители.

А смертные глаголят, мол, болезнь цветов, прекрасная в своей печали, словно прощание с возлюбленным в ярком рассвете.

В безвременье, когда Барбатос носил неподобающе открытые одежды, Златой Дракон не думал, что сие может стать виновником гибели его. О, право! Мелькнула эдакая мысль на сознания задворках столетий пять назад. Мелькнула, да забылась под весом мыслей грузных. Столетия же три вспять Рекс Ляпис принял, что болезнь сия цветочная может стать причиной его смерти. Сочтены были дни Чжунли в момент, когда из горла его явилось несколько кровавых цветов Цинсинь, а на небосводе цвета синего танзанита распускались тысячи ярких праздничных фонарей. – ну и неужели ты оставишь все так, Чжунли? – Венти медленно льет слова. Особенно растягивает он новое имя дракона, из раза в раз, смакуя, точно дорогое вино из одуванчиков. – а отчего не оставить всё, как есть? – голос у Чжунли хрипловатый, успокаивающий. Он стоит на горе Тяньхэн, крутит в руках Цинсинь и совсем не смотрит на барда, что опёрся спиною о песчаное дерево. Это дерево не столь велико, как дуб в Долине Ветров, однако оно не боится стоять у самого края горы и глядеть на гавань Ли Юэ да каменный лес Гуйюнь, – вот уж половину века я так жительствую в сём мире, ожидая свой смертный час. На слова сии хохочет Венти, да вслед пригубливает вина бутылку. Не хочет он вести сию беседу, пока трезв – уж слишком тяжело ему смотреть дается, как умирает в цветах друг. – о, Моракс, неужто ты оставишь в одиночестве ту пташку златокрылую? – слагает рифму Венти на ходу, вертя бутылку в дланях. – о, Венти, друг мой. Уж лучше так, чем чувство вины, снедающее да губящее душу, – вторит барду Чжунли, скрывая улыбки тень в цветке чистого сердца. – ох, неужели то была рифма из уст скалы-дракона? Тебе еще учиться и учиться, – на сих словах бард склоняется чуть в право, в надежде скрыть печальную гримасу. Яркие лучи-приспешники прибегали в комнату, следуя за поднимающимся на линии горизонта солнцем. Великий Барбатос, отворачиваясь от гавани, закрыл свои очи и вместе с тем ветерок перестал покачивать легкий тюль. Не может Рекс Ляпис выразить уверенность в том, что чувствовал, когда полвека вспять на дланях своих впервой он узрел мягкие полупрозрачные лепестки. Лишь явственным было то, что не был старый дракон ни изумлен, ни зол. Сейчас, возможно, люди в чем-то правы: Чжунли даже рад осознавать, что его любовь оказалась достаточно сильна, дабы цветы обвили его горло всего за половину века. – и все же, почему ты ему не скажешь? – сдается, Венти допил остатки алкоголя в бутылке, поди, пытаясь окончательно вытеснить трезвость из себя. – право, ты ведь и сам знаешь, – Чжунли качает головой, разжимая длинные пальцы. И разом с сим цветы Цинсинь подхватывает ветер. Должно быть, он унесет их в место лучшее, чем это. – ты слишком добр для такого, так ведь? – и бард даже уже не тянет гласные в словах. – ты тоже, – и Властелин Камня слишком дорожит Златокрылым Королём, а Поэт Ветров слишком хорошо понимает сие. И сего уже достаточно, чтобы не давать Сяо знать. Якша ведь скажет "да" не поразмыслив перед сим и не любя его, как любит его Моракс.