—
7 февраля 2023 г., 00:49
Впервые Шигараки задумался об этом в 15. Сначала это казалось лишь нелепой шуткой, ответкой на фразу человека, который поспешил умереть сразу же после — ну, ему помогли. Простое издевательство, не больше — он не знал, над кем именно.
Тогда у него был очень плохой день. Нет, конечно, он не помнил хотя бы одного, который он мог бы назвать хотя бы «сносным», но, всё же — тогда его, как это бывало на каждую «годовщину» смерти его отца, трясло от ярости и желания расщепить все свое окружение — просто потому, что воспоминания сами лезли в его голову, вызванные красивой красной датой — буквально, кровавенькой такой.
Конечно, он, по обыкновению, пошёл отыгрываться на обычных обывателях — в обычное время тот даже не думал и смотреть на них — завидовать еще жизни чужой будет, непорядок — не то, что незаслуженно убивать. Но у него плохой день, плохие мысли и зуд под кожей, призывающий уничтожить себя самого в случае невозможности дать своей причуде иной выход наружу.
Томура не хотел убивать себя, поэтому всегда делал выбор в пользу других людей. И это было нормально, окей? В данном случае он действовал лишь ради своего выживания, а не простого злодейства, которым его жизнь была забита и без этого. Оправдание, конечно, на троечку еле потянет, но, всё же — вау, смотрите, я убиваю не только потому, что мудак! Ой, или, в этой ситуации, как раз поэтому?
Сегодня он наорал на человека перед тем, как прикончить того. Просто потому, что от злости здраво мыслить было невозможно, просто потому, что он решил выжать из невиновного максимум опций по утилизации мусора — его гнева, если быть точнее.
Офигевающий взгляд молодого мужчины стоило видеть. А потом — страх, потому что на него не просто накричали, обвиняя во всех грехах человечества — от рождения Иисуса до появления причуд — почему это грехи — неизвестно, но, тем не менее, сумасшедший подросток точно считал их таковыми — так ещё и за шею схватили с неприкрытой угрозой.
А потом Томура приложил его головой о ближайшую стену. Ещё раз и ещё, не успокаиваясь даже после вида густой крови. Может, он разможил ему череп — вопрос открытый, но, ответ на него, скорее всего, «нет». Все же, Шигараки далеко не самый накаченный мальчик в этом мире.
Успокоение ему принесло лишь потрошение тела — нож проскользил от лобка до шеи, все еще сопровождаясь словами, подозрительно похожими на описание его собственной ненависти к жизни и его давно мёртвому отцу.
И, казалось, бедный прохожий давно был должен отключиться от шока, чтобы умереть спокойно. Но тот, кажется, оставлять последнее слово за Томурой не спешил, выдавая что-то наподобие: «Ты — ебанный монстр». На самом деле, не самое умное завершение их весёлого знакомства — на его месте Томура подобрал бы куда более красноречивые слова — матов побольше, смысла поменьше — идеальный секрет успешного донесения свой мысли.
Да, спасибо, он знает. Он — будущий самый большой кошмар человечества, все дела. Так ему говорил Учитель — ну, что ж, Шигараки пообещал поверить, проникся даже, соответствовать потихоньку начал.
Хах, действительно — настоящий монстр! Тот, кто, по мнению боящихся всего и вся детей, поджидает в самых темных углах — тот, кто только и ждёт того, как те отвернутся, потеряют бдительность, чтобы напасть и съесть.
В принципе, с двумя из трех обязательных пунктов, которых придерживаются все уважающие себя монстры, было покончено. Что там осталось? Покушать?
Почему-то, эта идея показалась подростку действительно смешной — прощальная шутка, так сказать. Жаль, что оценить её красоту некому, кроме его самого — но, в принципе, так было всегда, так что Томуре не привыкать.
Он на пробу отрезает кусочек от уже распоротой грудной клетки, рассматривает. В принципе, не то, что его передергивает сильнее, чем от обычной еды — значит, последняя причина для «о, нет, мне не стоит этого делать!» была отброшена. Ведь, какая, к черту, разница — просто расщепить человека, или попробовать его плоть, чтобы после, опять-таки, расщепить? Итог все равно одинаковый!
Вот и Шигараки не видел.
На вкус — нежаренный бекон средней паршивости. Хм, да, Томура в рубрике «пищевые эксперименты» ел не только такое — в принципе, он действительно на протяжении долгого времени пытался найти хоть что-то, что принесло бы ему хоть какое-то удовольствие. Он подозревал, что, скорее всего, не чувствует и половины вкусовой палитры, что была доступна нормальным людям — иначе почему все так любили есть, кажется, искренне получая от этого препротивнейшего процесса удовольствие?
Томура же ел просто для того, чтобы не умереть. Ну, и потому, что чувство голода действительно раздражало. Иногда, в моменты полного отвращения ко вкусу еды, ему приходилось жрать хлеб с детской зубной пастой — потому, что последняя, кажется, была самой вкусной штукой, что он пробовал — но, к сожалению, не самой питательной. Приходилось компенсировать.
В общем, это небольшое мысленное отступление ему требовалось для того, чтобы в полной мере осознать то, почему он действительно не почувствовал необычно сильного отвращения. Он отрезал ещё пару кусочков — все же, он был довольно голоден — и, все ещё, не почувствовал что-то большее, чем типичные для всех приёмов пищи рвотные позывы.
Потом он со спокойной мыслью расщепил изрядно изуродованный труп, с удивлением осознавая, что больше не злился. Обычно ему требовалось гораздо больше смертей для того, чтобы пережить настолько сметающую эмоцию.
***
В дальнейшем рассмотрении идея «пожирания» своих врагов начала казаться ему ещё более привлекательной. Он ощущал это как финальную точку, как окончательное подтверждение его безоговорочной победы. В этом плане, подобная еда даже… приносила удовольствие? Не вкусовое, далеко нет — чисто моральное удовлетворение, которое вызывало окончательное поражение врага. Да, он продолжил это делать. Чем больше его раздражал убитый им человек, тем больше он съедал — это казалось правильной местью за причинённый разгром в голове, который злость всегда устраивала, расшатывая нервы. Он монстр, в конце-то концов, поэтому простые безвкусные убийства как-то не соответствовали этому статусу, на его скромный вкус. Ну, или он просто ебнулся окончательно, раз его удовлетворяют подобные вещи — в любом случае, запретить ему никто не мог, чем тот без зазрения совести и пользовался. Конечно, он ебанутый, раз к нему тянутся такие же люди. Подобное к подобному, верно? В случае с его новым «передовым отрядом», который тот создал сильно, сильно позже первого акта «каннибализма», казалось, что Томура в нем — вообще самый адекватный. Сначала он ставил на благоразумность Даби, позволяя ему быть собственной «левой рукой» — почётное прозвище «правой» получил Курогири — извини, штопанный, не дотягиваешь чутка — но некоторые события заставили Шигараки забрать свои слова об «адекватности Даби» обратно. Что ж, это была, похоже, их первая совместная миссия, которая заключалась не в простом ограблении полицейских участков с целью получить данные об уголовниках или в освобождении тех же самых уголовников из тюрьмы, а в реальном нападении на человека, которого Томура ненавидел всеми фибрами души. Что ж, поэтому, по устоявшейся привычке, Томура решил съесть его плоть, дабы показать собственное превосходство — и впервые он делал подобное так открыто, прямо на глазах жертвы — ну, она впервые была до сих пор жива. Именно по этим соображениям он решил не расщеплять руки Чисаки, а попросту их отрезать, чтобы после, внимательно следя за его отчаянным и полностью сломленным взглядом, откусить от чужой ладони приличное количество мяса. И ещё, и ещё. Рвотные позовы, такие родные и привычные, настигли его достаточно быстро — Томура с сожалением оторвался от руки, которую ему хотелось обголодать до костей, и расщепил. Тут-то и начался весь пиздец, который заключался в том, что за Шигараки наблюдал на только Чисаки, пытающийся казаться менее убитым, чем то было на самом деле, но и его подчинённые. Хм, кажется, никто из текущей выборки до сих пор не знал о его каннибальских наклонностях — стояли в немом шоке поголовно все. Ну, хотелось бы, чтобы все. Потому что, блять, взгляд штопанного не выдерживал никакой логики, выглядя уж слишком горящим тем же безумным огнём, который можно было заметить у Тоги. Безумно-возбужденным — и, что ж, Шигараки хотел бы думать о том, что тот просто доволен завершением самой неприятной части их миссии — вот только чужие глаза смотрели прямо на его губы, которые, как Томура подозревал, были вымазаны в чужой крови. И этот взор полностью не соответствовал тем эмоциям, которые подобные вещи должны вызывать. Он честно пытался не думать об этом — окей, да, его могут окружать безумцы, если их сумасшествие не затрагивает его — но весь юмор ситуации заключался в том, что в этот раз чужое безумие, наконец, коснулось и Томуры, заставляя с ним считаться. Он бы искренне хотел, чтобы прошлый расклад дел оставался таким же, но жизнь — тварь та ещё — особенно, его. Вот и сейчас та доказывает это сто раз проверенное утверждение, подсовывая ему мужчину, который каким-то невероятным образом решил, что целовать его, только что позавтракавшего-пообедавшего-поужинавшего, будет ахуеть какой ахуенной идеей. Не то, что Томура был прям против — он вообще ничего не понимал, абсолютно. Просто штопанный спустя, наверное, минуту разглядывания, немыслимым образом оказывается близко, смотря так по-щенячьи, что ли, взбудораженным взглядом, прикладывая к его щекам безумно дрожающие ладошки, чтобы выдохнуть лишь одно слово: — Можно? Томура в ступоре, Томура все ещё находится в приподнятом настроении после кровавого мести-обеда, Томуре интересно, будет ли Даби противно ощущать на языке вкус человечины, поэтому он жмет плечами, таким образом давая свое согласие на «кажется-он-реально-хочет-меня-поцеловать-это-просто-пиздец-ебанный». Ну, а Даби-то реально наклоняется чуть ниже — так, чтобы лица были на одном уровне — и действительно целует. Человек дела, мужчина мечты, все дела. Шигараки не имеет опыта в подобном — все согласие на «быть с ним» было покупным, и, честно говоря, двух раз ему было более чем достаточно — но тому кажется, что чужие действия прямо-таки наполнены жаждой. По крайней мере, так ощущается чужой язык, довольно быстро пропихнувшийся между его зубов, который творит нечто безумное своими движениями, гладящими щеки. Кажется, он пытается собрать остатки крови и мельчайшие кусочки мяса — Томура не уверен, зачем ещё действовать так агрессивно. Ну, раз штопанному так нравится кровь, то, наверно, он будет просто счастлив получить ещё немного через их поцелуй? Шигараки-то — будет, потому что ему кажется, что даже в его рамки «нормального» ничего из происходящего не вписывается — его абсолютно по-философски нейтральная реакция, в частности — где такая родная злость или намек на возбуждение? Честно говоря, он не сильно различал эти эмоции, но то, что сейчас не было абсолютно ничего, его смущает. Поэтому было логично отпугнуть мужчину немного нестандартным способом — марать руки об него как-то неохото, лениво даже — да и без помощника в Лиге ему будет совсем тяжко. Ну, он и продолжает свой пир «по-каннибальски», резким движением кусая чужую губу, абсолютно не жалея силы. Чуть жуёт, отхватывает небольшой кусочек и чувствует себя безумно довольным собой — ради такого дела про рвотные позывы забыл. Хотя, наверно, этого пикселя кожи было недостаточно для них — он задумывается над вариантом откусить всю верхнюю губу — только чтобы проверить, действительно ли плоть Даби не вызывает отвращения, или все также, как и всегда. Ну, все идёт неправильно — штопанный начинает так мычать в поцелуй, что его собственные губы начинает щекать. Это, вроде, довольно стандартная реакция на боль, но вот внезапно переместившиеся со скул на затылок руки, притягивающие его тело ещё ближе — нихера не стандартно. Не стандартно то, что Даби притирается к нему сильнее, тыкается чем-то очень возбужденным прямо в его тазовую косточку и — да, мычание — это, судя по всему, глухие стоны. Ему стоит задуматься? Над тем, когда его жизнь успела настолько пойти под откос — в три года, Тенко, в три — что к нему принимаются всякие возбужденные мальчики, что старше его на все те же три года, а он и не думает что-то с этим делать. Ну, то есть, что мог — то сделал, не сработало — ну и ладно. Ну, ощущение того, что кого-то — причины неясны, над ними будем думать долгими ночами и вздыхать от бесполезности собственного мозга — так явно тянет к нему довольно приятное, знаете? Наверно, это тоже нихера не здорово — при всем уважении, штопанный не вызывал даже процента подобной реакции с его стороны — но Шигараки доволен. Он позволяет себе пока что не класть пятый палец на чужую спину — ох, он изначально не планировал подобного, но все-таки, ему нужно оценить свою несуществующую уступку и погладить самого себя по голове. Мысленно. Просто никто никогда не говорил ему что-то наподобие: «ох, Томура, ты такой молодец, что сдержал свои убийственные порывы!» — ему говорили: «ох, Томура, ты такой молодец, что не сдержал свои убийственные порывы!» — и, как бы, ему приходилось хвалить себя самому. Только вот гладят его нихера не мысленно, а вполне себе реально — одна рука тут, другая там — «тут» — это многострадальные, успевшие сто раз запутаться, волосы, а «там» — это что-то, подозрительно похожее на его спину. Так миленько и стоят несколько минут — Даби все еще вылизывает его изнутри, а Томура все ещё, ради приличия, пытается по-немногу отвечать. Но даже таких мизерных действий хватает для того, чтобы Шигараки от них устал — шевелить губами и, изредка, языком — довольно выматывающе — особенно, когда этого не очень и хочется. Он резко отстраняется, напоследок выцепив из чужой нижней губы небольшой кусочек. Так, для симметрии, ни более.
