Подношение

Очередная ложечка десерта помещается в рот. Слишком сладко и приторно. Он уже давно перестал наслаждаться сладостью. Но останавливаться не смел. Большой сливочный торт, насыщенный клубничным сиропом кровавого цвета, его любимые фрукты, пирожные, шоколадный фонтанчик грамотно и вычурно расставлены на столе. Всю эту красоту увенчивает череп, увешанный драгоценностями. Фёдору все это совершенно не нужно. Ни пряности, ни бесценные камни его не интересуют. Но принять все это нужно. Ведь это подношение. Подношение его самого верного верующего. Тошнотворное состояние начинает одолевать Достоевского. Рука отказывается подносить кусочек торта к лицу. Пихать в себя столько сахара самому ему становится уже не под силу. Благо, помощь оказывается рядом. Тощая мускулатура всей своей поверхностью принимается впитывать тепло подошедшего сзади. Новоприбывший прижимается грудью к сутулой спине и , оперевшись левой рукой о ручку стула, тянется к угощению. Пальцы отламывают кусочек торта и подносят его к чужому рту. Он ждёт пару мгновений,когда губы разомкнуться. И всовывает разломленный бисквит в рот Достоевского. Рот полон, но вынимать свои пальцы Николай не спешит. Они остаются там и принимаются месить кашу. Он мнёт торт прямо в чужой ротовой полости, замещая Фёдору процесс пережёвывания. Брюнет смиренно принимает помощь своего боговерного. Держит челюсть открытой, позволяя Николаю хозяйничать в его нутре. Гоголь не особо старается быть аккуратным. Скопившаяся слюна стекает по подбородку, течёт рекой. Все бледные губы и щёки измазаны кремом и кровавым сиропом. На вкус сироп и впрямь словно кровь. Может это она и есть? Клоун так и не смыл ее со своих рук, после очередного убийства. Каша размокла до предела-пора глотать. Два пальца вторгаются глубже, проталкивая «пережёванное». Достоевский жмурится и невольно отстраняется, но чужая рука удерживает его затылок, не позволяя сдвинуться. Теперь и шелохнуться не удастся. Николай проталкивает пальцы дальше, это уже не так необходимо, он ведь уже все проглотил, но желание погрузиться глубже в свое божество не имеет логики. Была бы возможность блондин бы сунул свою руку до самого желудка. Да, было бы потрясающе. Проникать в своего Бога, существовать внутри него-так будоражит. Но еще немного и Фёдора точно стошнит. Придется играться где-то на поверхности. Два пальца хватают его за язык и стискивают. Бог стонет и борется с желанием сомкнуть зубы, но сдерживается, продолжая отдавать себя странным удовольствиям. Гоголя попыики откусить его распутные пальцы не пугают, напротив, он суёт туда все остальные и начинает мять язык, как игрушку: трёт большим пальцем словно пробует новую ткань, вытягивает наружу оценивая длину, общупывает каждый вкусовой сосочек. Он кладёт свой нос на черновато-фиолетовые волосы, сальные, но по прежнему притягательные, и маниакально нюхает их. Не то чтобы Достоевского как-то напрягали эти его маньяческие приставания, но он уже порядком утомился. Хотелось пить и расслабить мышцы лица. Но выходить маньяк и не собирался. Он начал растягивать губы, разводя пару пальцев, оттягивал верхнюю, потом нижнюю ущипнув двумя пальцами. Согнув указательный в форму крюка, оттянул тонкую щёку на себя,от чего та порозовела. Словно рыбку поймал. Затем так же поступил и с противоположной. Ухватив за зубы, потянул на себя, заставляя в неудобном и унизительном положении посмотреть в глаза. Как сладко, возбуждает. О, этот беспомощный взгляд. В нём так и читается укоризненный вопрос: «Сколько уже можно? Самому не надоело?». Но вслух он не спрашивает, ответ сверх ясен. Нет, не надоело, нужно еще. Свободная рука ложиться на усталые глаза, оставляя лишь щель между пальцев для одного глаза. Другую руку складывает в форму пистолета и начинает вводить «ствол» из двух пальцев туда и обратно, имитируя оральные ласки, при этом обнимая всем телом. Гоголь внимательно наблюдает за каждым изменением в мимике. Как же он ликует, когда за очередным погружением черные тонкие брови начинают дрожать, а глаза закатываться. Он считывает каждое колебание ресниц. Смотрит в глаза и внимает в них мазохистскую усладу. Да, он этого хотел. Он точно хотел быть униженным и испорченным. А как иначе? Он ведь прекрасно понимал желания Николая, и не сделал ничего что бы предотвратить . Впитать в себя радость нравственного падения-вот цель сих развлечений. Проникнуться его беспомощностью, своей свободой действий. Ещё и ещё. Этого мало. Он нуждается в полном слиянии. Отбросить любые оковы приличия и отдаться своему счастью. Даже если его счастье сплошная грязь. Мерзкий шут набирает в руку еще крема с торта и размазывает его по бледному лицу, того, кого он мнит Господом. Николай давно больше не скован в своих извращениях. Он пачкает кремом и без того грязные волосы, растирает по шее, обтирает об одежду. Ощущение бесконечной липкости поглощает несчастного. Достоевский опускает очаровательные веки, и лико принимает выражение кирпича. Он стал дышащей куклой, предназначенной для удовлетворения больных желаний своего главного последователя, с чем оставалось только смирится. Гоголь наваливает на него ещё и ещё крема перемешенного с кровью. Еще немного и он сам станет этим проклятым тортом. Обезумевший сильно разыгрался в своих придурях. Правая проникает под рубаху и нащупывает там нежные сосочки, которые ещё не попробовали вкусного клубничного сиропчика. Левая обнимает шею и поднимает лицо к своему. Николай начинает облизывать кремовое лицо: язык гуляет по щекам, губам, глазам, бровям, лбу. Слизывает все на своём пути, и крем, и чью-то кровь, и слюни. Ой, что это такое солёненькое попалось в царстве сахара? А это слеза отчаяния. Грязно, липко, приторно, мерзко. Как же хочется воды: напиться и вымыться. Все, он все слизал. Но этого все ещё мало. Он хватает изнурённого за волосы на затылке и грубо макает лицо в остатки торта. Как же некрасиво. Физиономия Достоевского отпечаталась на десерте, словно лико Господа на первой иконе. Ладони прилегают всей поверхностью к щекам и распространяют всю эту мерзость по коже и всему остальному. Разноглазый прислоняется щекой к вязкому лбу и пачкается сам. Ну и плевать. Присасывается к вискам, оставляя красные пятна. Язык принимается вылизывать глаз, заставляя жмурится. Язык не отстаёт, пытается его открыть. Глаз мокрый и солёный, реснички мягкие, а глазной белок как желе. Он и не думал, что лизать глаза так вкусно. На последок он оставляет чмок на веке и принимается за нос. Не раздумывая сразу кусает его. Кончик такой прикольный. Его весело прикусывать. А вот и губки, ням-ням. Тяжело к ним тянуться сверху, но нечего. Смачный мокрый поцелуй высасывает весь воздух из измученного тела, и Фёдор погружается на дно сознания. В следующее мгновение Гоголь макает в ошмётки угощения бледную руку, тянет к своему рту и принимается обсасывать каждый костлявый пальчик. Вот тут Достоевский напрягся. Откусить пальцы для Николая не проблема совершенно. Сьест с превеликим удовольствием. Сьесть, поглотить главного любовника всей жизни-тайная мечта Николая. То была бы истинная свобода от любого рода морали. Но, к сожалению, а вообще-то к счастью, не сейчас. Сейчас он лишь принюхивается. Бойкий язычок проходится по всей руке, вдоль и между пальцев, сьедая весь крем с руки. Рука ярко ощущает слизкий чужеродный орган, ловко оскверняющий его конечность. Язык тесно прилегает к коже, демонстрируя свою шершавость. Что ж, возможно это и впрямь приятно… Вся кисть в чужой слюне. Рука обсосана и вылизана дочиста. Гоголь ничего не глотает. Теперь кремом заполнен уже другой рот, но не надолго. Шут примыкает к губам брюнета, но не целует. Фёдор этого не хочет. Только не этого. Слишком много сладкого. Если он сьет ещё он весь переблюётся. Он отворачивается, впервые за всё время протестует, у всего есть предел, хватит с него этих сахарных пыток. Его хватают за челюсть, надавливают на щёки, вынуждая открыть рот. Сливочная консистенция размокла от слюней до блевотного состояния во рту Гоголя, готовая к глотанию, но он сплёвывает это в чужой рот. Половина капает с обоих подбородков, ещё часть попадает в нос. Заполнив ротовое отверстие мигом зажимает губы, дабы радость не сплюнули, принуждая проглотить. Святое лико давится. Как приятно внимать, как твоё божество, поглощает, что-то твое. К сожалению, Достоевский отвергает подношение, так же грязно, как оно было преподнесено. Его стошнило на собственную рубашку и штаны. Рвота капает на пол и он уже не в состоянии ее подтереть.Если он сейчас не получит несколько стаканов воды, он точно умолкнет навеки. Жаль, но принести воды все же придётся, иначе повторить ритуал больше не выйдет. На сегодня с него достаточно.