Букет кровавых падисар

Кавех раздражает. Раздражает своей жизнерадостностью, весельем и шумной натурой. Для аль-Хайтама он - сплошная головная боль и несколько таблеток успокоительного. Кавех не считается с мнением аль-Хайтама, все делает по-своему, по-кавехски: то посуду где попало оставит; то принесёт в дом очередную безделушку, назвав это «архитектурным совершенством»; то в порыве вдохновения решит изрисовать все стены «искусством, которое не способен понять твой учёный ум, Хайтам». Аль-Хайтам раздражает Кавеха. Раздражает своей невозможностью понять и прочувствовать всю тонкость архитектуры, искусства. Он постоянно с головой зарывается в свои заумные книги и совсем не замечает красоты вокруг. Кавех хочет ему показать, что красота есть во всем, но аль-Хайтам упорно игнорирует его тщетные попытки, назвав это «детским баловством». Они раздражают друг друга. Раздражают своими несхожими взглядами и мнениями, раздражают неспособностью прийти к компромиссу, раздражают своим существованием за соседней дверью. И именно поэтому один из них задыхается в бутонах падисар. *** Падисары. Бледные, как сама Луна, цветы. Они окроплены алым. Они продолжают, раздирая глотку в кровь, лезть изнутри. Воздуха становится меньше, когда в груди ощущается рост. Рост цветов, в природе красивых, а сейчас губительно опасных. Каждую ночь аль-Хайтам, сидя на холодном кафельном полу, продолжает спрашивать у богов: «Почему?» Почему именно его настигла участь смерти от невзаимной любви? Почему именно Кавех является ее причиной? Почему Кавех не замечает этого? Почему аль-Хайтам продолжает молчать? Ответов не находится. Ни на один из них за последний месяц найти ответа не получается, да и он, в общем-то, не особо старается. Да, узнать чертовски хочется, но есть ли смысл? Кавех, всей своей нежно-художественной натурой архитектора, даже слушать не будет - просто разыграется новый бесполезный спор без победителей и проигравших. Кавех... Он вызывает глухое раздражение вперемешку с сильно бьющимся сердцем. Кавех... Хайтам всегда восхищался его стремлением создать что-то красивое, новое, уникальное. Он всегда незаметно наблюдал, как архитектор, высунув кончик языка, корпит над очередным проектом и как его глаза загораются живостью, стоит его новой работе утвердиться. Он взбудораженно, как искра фейерверка, носится по комнате и с счастливой улыбкой делится впечатлениями. Аль-Хайтам всегда отвечает сдержанно и коротко, будто незаинтересованный в этом. Но душа и сердце его не меньше Кавеха скачут в унисон, глядя на него. Но аль-Хайтам никогда не скажет о своих истинных эмоциях и чувствах, не покажет и намека на улыбку, потому что его горделивая натура цепями сковывает. Аль-Хайтам никогда не скажет, что эти проекты продвигает он. Очередной толчок изнутри горла и на дно унитаза вываливается бутон падисар. Он красив настолько же, насколько смертелен. Вырвать бы свои лёгкие, окутанные цветами, да кинуть под ноги Кавеху, чтобы увидел, до чего доводит своей тугодумостью. Но аль-Хайтам продолжит молчать. Молчaть до последнего, потому что они оба слишком упёрты и горделивы, чтобы поговорить, как взрослые люди. На руках, некогда способных держать меч, волной проходится дрожь. Она служит напоминанием того, что времени осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть - и падисары возьмут верх, разодрав грудь на кровавые ошмётки. Тихие, почти беззвучные шаги приближаются к двери. Обладатель столь лёгкой поступи топчется снаружи в нерешительности. Аль-Хайтам проклинает Кавеха, которому приспичило вскочить с кровати чуть ли не в три ночи. «Иди дальше смотреть свои наивно-розовые сны в обнимку с кучей чертежей» - ядовито думает учёный. —Эм... Хайтам, ты как? - непривычно мягкий и обеспокоенный голос приятной волной мурашек расходится вдоль позвоночника. Аль-Хайтам бы и рад ответить. Возможно, сказать, что с ним все в порядке и он просто отравился его очередным кулинарным творением, да в горле очередной цветок застрял, не дающий и звука произнести. —Слушай, если это что-то серьезное, то лучше сообщи мне, хорошо? - неуверенно продолжает блондин. Он уходить не собирается. Падисара, исцарапав листьями и мерзкими лепестками уже давно израненную кожу горла изнутри, с трудом вываливается в дрожащие ладони. Вместе с ней выходит красный ошмёток чего-то. И аль-Хайтаму не очень хочется знать, что это такое. Учёный протирает тыльной стороной ладони окровавленные губы. —Я в полном... порядке. - наконец выдавливает ученый сквозь боль, и вопреки надуманной уверенности голос звучит хрипло, тихо. Кавех дёргает ручку. С первого раза, как всегда бывает у Кавеха, не получается. Аль-Хайтам надеется, что ни со второго, ни с пятого, ни с десятого раза чертова дверь не посмеет даже скрипнуть. Дверь поддается со второй попытки. «Быстро же ты» - проносится в голове туманно. Пока чёртова деревяшка, именуемая дверью, не успевает до конца отвориться, Хайтам смывает следы неприятностей. —Ты как... —В норме все, просто небольшое недомогание. - прерывая, в привычной холодной и равнодушной манере говорит учёный и, даже не глянув на очень обеспокоенного Кавеха, уходит прочь, спрятав окровавленные ладони в карманах. У себя в комнате, освещаемый бледным полумесяцем Хайтам достает горсть белоснежных салфеток. Он с остервенением и ненавистью стирает с рук алые пятна, комкает неповинные салфетки и бросает под кровать до лучших времён. Ложится, скрипнув пружинами, прикрывает ладонью глаза. Кавех... Он схож с палящим летним солнцем, энтузиазмом и энергией сжигающим города. Кавех - человек, в которого невозможно не влюбиться. Он так и притягивает к себе взор вычурной, а порой и чересчур вульгарной, одеждой. Своим смехом, голосом, жизнью пылающими глазами к чертям плавит сердце учёного. Но аль-Хайтам никогда ему этого не скажет. *** Последний приступ окончился для него ужасно. Летальный исход прямо за столом в Академии. Когда красным заливался стол, а разум постепенно растворялся в небытие, Хайтам благодарил семерых, что Кавеху не посчастливилось застать этой ужасной кровавой сцены. Кавеху сообщили об этом спустя два часа после нахождения его тела. Сначала он не поверил, решив, что это такие шутки у его друга, но стоило сказать об этом подавленной Путешественнице, как он впал в ступор. Потом пришло осознание. Кавех отшатнулся, врезался в книжный шкаф. Перед глазами все поплыло, мысли спутались и пульсацией билась только одна: «Почему?». Почему он не рассказал? Почему сам Кавех этого не заметил? Почему Кавех никогда даже не пытается узнать о нем самом чуть больше? На похоронах он был единственным, кто остался стоять на его могиле после начала ливня. Дождь пытался смыть его, отогнать, скрыть от злосчастной могилы. Кавех всегда был упёртым, поэтому продолжал стоять и дальше, пока холодные капли царапали кожу, пока горячие слезы очерчивали соленые дорожки по щекам. —Идиот. Идиот, идиот! - в гневе шепчет архитектор. - Я люблю тебя больше, чем может представить твой учёный ум, Хайтам. Ненавижу. Рядом, у надгробия, лежит букет кровавых падисар, уносящий вслед за его душой частичку сердца архитектора.