Mon étoile

Время уже перевалило за полночь, последнее летнее солнце давно скрылось за горизонтом, наконец-то оставив изнывающую от его зноя землю. За длинные три месяца на поместье опустилась первая прохлада осени. Небо очень быстро заволокло иссиня-черными тучами, поглотивших в себе мелкую россыпь звёзд. Но, всё-таки, одна звезда у графа была. И на нее не обязательно было смотреть в небо, высоко задрав голову, чтобы увидеть. Он может наблюдать его здесь и сейчас, перед собой, в теплой кровати. Для Джозефа Эзоп светит ярче полярной звезды и солнца. Даже если он сейчас спит. Или делает вид, что спит. Дезолье всё равно, ему просто нравится бдеть за Карлом. За своим маленьким светилом. И даже сейчас, находясь в полудрёме, француз завороженно рассматривает его чуть приоткрытые блёклые и обветренные губы, подрагивающие густые ресницы, маленькие рубцы около рта, ведущие к двум скобам на его уголках. По ним он нежно, почти невесомо проводит подушечкой большого пальца. Казалось, Джозеф почти не дышит, склонившись над спящим гробовщиком. Слушает мелодию мерного дыхания, пока палец очерчивает линию от скул до шеи, а после пробегается по выступающей ключице и угловатому плечу. В голове сейчас абсолютно пусто, но Джозеф всё равно уходит куда-то в себя, в эту липкую мглу, что затягивает словно морская пучина. Мгновенное наваждение плотной пеленой накрывает всего графа, - и, видимо, не меньше чем на пять минут -что тот не сразу замечает, как его снизу зовёт тихий хриплый голос. —Джозеф!— Уже шикнул Карл, сведя серые брови к переносице. Белокурый мужчина вздрагивает, удивлённо хлопая ресницами. Как только помутнённый взгляд голубых хрусталей снова сосредотачивается, на мраморном лице появляется виноватая улыбочка.—Прости, mon étoile.— Со смешком отвечает тот, одаряя лицо гробовщика небрежным поцелуем в висок. —Я тебя разбудил?— Приподнятые уголки губ чуть вздрагивают от волнения и нагнетающего чувства вины: он не хотел стать причиной плохого сна. Эзоп в ответ мотает головой, жестом руки призывает нависающего Дезолье подняться. Тот послушно отодвигается, позволяя бальзамировщику сесть.—Нет, вовсе нет.— Он лениво потирает набрякшие веки, после смещая пальцы к напряженной переносице. —Просто плохой сон.— Констатирует наконец Карл, складывая руки перед собой, словно подводил итоги какого-то сложного обсуждения. Рассказывать он не торопится, да и особо не желает делиться жуткими фантазиями своего рассудка. Просто отдал предпочтение сохранять вид поддельного спокойствия и игнорировать безумный ритм сердца в грудной клетке. Оторопелый граф тут же повторяет положение оппонента, заметно напрягаясь, как натянутая струна. Он подстраивается сзади гробовщика, осторожно приобнимает за тонкую и, по мнению фотографа, хрупкую талию. Какое-то время Эзоп слушает неразборчивый французский лепет над ухом, нежный и лёгкий, будто пение птиц. Наверняка это снова множество ласковых слов любви и милых прозвищ, которые гробовщик почти не разбирает. Запомнить удалось лишь пару слов, но перевод их до сих пор был неизвестен. Милый друг гробовщика почему-то каждый раз только многозначительно молчал и улыбался, когда юноша задавал вопросы о их значении. Оставалось гадать, о чём в этом потоке бормотания говорится с особым энтузиазмом? Но ему становится спокойно. Спокойно, потому что он вновь рядом с Дезолье, а не в закутках своих кошмарных снов. Карл вяло улыбается; посмеивается, когда белоснежные кудри скользят по плечам, пока Джозеф горячо целует выступающие на шее позвонки. И смущённо поджимает губы, когда фотограф, упиваясь поцелуями, нашёптывает его имя. —Не перегибай палку.— Твёрдо отрезает он, прерывая минуту разбушевавшихся страстей. Граф нехотя отрывается от фарфоровой кожи с причмокиванием, пристраивает голову на чужом плече. —Désolé mon cher. Мне трудно держать себя в руках, когда ты рядом. — На минуту тот застывает, закрыв уставшие глаза, словно внутри него происходила перезагрузка обстановки. —Что тебе снилось, Карл?— Вкрадчиво шепчет Джозеф, надеясь получить удовлетворяющий ответ. Но надежды его тщетны, как и попытки спрашивать о том, от чего так охотно увиливают. Гробовщик по привычке жестикулирует, мол, "это уже неважно, брось", окончательно дав понять, что тема уже непригодна для обсуждения. Фотограф утомлённо вздыхает. Придётся принять своё поражение и продолжить диалог о чем-то другом. —До рассвета ещё далеко, Эзи, нужно отдохнуть. Не ты ли говорил, что завтра, рано утром, будет важная игра?— Губы мужчины оставляют невесомый поцелуй на прозрачной, словно фарфор, коже. Он жадно вдыхает запах почти выветрившихся полевых цветов и едких средств для бальзамировки в попытке урвать последние частички партнера, прежде чем тот согласится с его предложением, чего долго ждать не пришлось. Тоска по дорогому Эзопу начала зарождаться сейчас ядовитым цветком в груди, и к утру она иссушит его до последней капли. Сейчас он высвобождает того из цепких объятий, напоследок чуть сжимая острые плечи, то ли поглаживая, то ли просто делая это из привычки. Наступила мертвая тишина, привычная для обычной одинокой ночи. В висках болезненно начали отбивать молотки, в ушах повис неприятный писк. Карл уже лежал на своём месте и, сквозь подступающий к тяжёлым векам сон, тихо бормочет. —Я люблю тебя, Джозеф. Спокойной ночи.— Дезолье оборачивается только по прошествии пары минут, наблюдая изначальную картину - бальзамировщик будто и не просыпался вовсе. Ему казалось, что всё это - лишь игра изнывающего сердца, тоскующего по телесному контакту. Но всё таки фотограф отвечает спящему, невольно поджав губы.—И я тебя люблю, mon cher Эзи.—