Аммонификация

«Стой, больше не торопись, посмотри назад Ты старался на пять, каждый будет рад Каждый дарит ключи от своих квартир Каждый хочет войти в дивный новый мир».

Сколько Санзу себя помнил, у него не было дома — ни в одном из смыслов этого слова. В конце-то концов, что считают домом — место, где родился и вырос, или место, в котором был по-настоящему счастлив? Харучие считал себя бездомным, когда имел возможность вернуться в родное гнездышко. Слонялся по улицам бродячим псом, прячась от непогоды под козырьками магазинов, когда дома его ждали. Он знал каждую скрипящую половицу в коридоре, знал, в какое примерно время может проснуться брат и пошлепать на кухню за водой, знал, что ровным шагом минует расстояние от входной двери до калитки за какие-то десять секунд. Знал, потому что уходил оттуда под покровом рассвета множество раз. Множество раз сбегал из дома. И нехотя возвращался. Правда, сделал это на один раз меньше. У Харучие ломался язык при попытке назвать это здание домом, искривлялись мысли в воспоминаниях, мозг вопил об ошибке. «Error» — когда компьютер выдает это, приходится воспользоваться антивирусом, который сотрет поврежденные файлы. Полностью. Санзу смотрел фильмы про амнезию и завидовал. Глядел документалки о бесчеловечных опытах над людьми, которые доводят их до безумия, и хотел того же. Мир вокруг сходит с ума с бешеной скоростью, за ним не угнаться, и все, что остается, — это адаптироваться, принимать это как данность. Лучше бы маленькими дозами, по ложечке выпивать, но жизнь иногда вешает на шею якорь и топит, фиксирует на дне. Санзу не то чтобы считал себя слишком нормальным — поздно хвататься за голову, когда ее отсекла гильотина. Но отчего-то все еще чувствовал себя человеком и не мог побороть эту слабость. Воспоминания, как раковая опухоль, поражали мозг, но он лечился — вены сплошь исколоты, таблетница всегда в кармане: две таблетки, чтобы притупить боль, три — чтобы перестать чувствовать что-либо вообще, пять — чтобы забыть, почему вообще начал травить свой организм. Страх постоянно кричал в оба уха об опасности, но он затыкал их, учился абстрагироваться. Сердце изнывало от любви к одному человеку, но он раз за разом ставил себя на место. Санзу неидеален. Его тело — мышцы да кости, а не провода и металл, как у терминатора. Санзу несовершенен. У него полно своих мыслей, когда нужно просто гавкнуть в ответ. Санзу еще слишком живой, чтобы бросить все и поехать в Аокигахару. Все еще есть причина держаться за свое существование. И у нее даже есть имя. — Майки, ты уверен, что хочешь туда? Игра не по правилам — незачем докапываться до того, что лежит на поверхности. Желание Майки — закон, первооснова. Ослушаться — ошибиться — непозволительно. Нет, Санзу не боялся наказания от него. Санзу не хотел наказания от самого жестокого палача Бонтена — себя же. — Да, именно так. Хочу. Харучие услышал в этом лишь полуправду. Может, Манджиро все еще и уверен в своем приказе, но вот откуда возникло подобное желание — непонятно. Но очевидно, что доля свободной воли чересчур низка. Острый скальпель вновь разрезает старый шрам. Люди не любят возвращаться к тому, что причинило им боль. Люди не любят вспоминать о прошлом. Никто не может с каменным лицом приставлять к своему же виску холодное дуло. В глазах Майки черное пепелище, выжженная паль. И в них странный блеск, точно тлеющие головешки. Там отражаются неоновые огни ночного города — цветная проекция на ониксовой плитке. Он ведь тоже не враг себе, но отчего-то сидит спокойненько, и губы его плотно сжаты в кривой изгиб, точно хватил горького лекарства. Только вот оно ему не поможет — одно вылечит, другое покалечит. Санзу не привык задавать много вопросов, но в этот раз интерес велик. Ход мыслей Сано с каждым годом становится для него все большей загадкой, и он уже перестал искать в них логику. Майки становится все более непонятен ему, и он ощущает, что они все больше отдаляются друг от друга. Санзу чувствует, что теряется, что одиночество гоняет по венам уже холодную кровь. Иногда так хочется развернуть его к себе, встряхнуть его тощие плечи и потребовать выложить все свои мысли и идеи. Хочется прокричать ему в лицо, что Харучие все еще рядом, что он не предмет мебели, а живой, последний из тех, кого Манджиро любил. Только вот время давно ушло — они уже не малолетние хулиганы, которые прятались от всех невзгод в шалашике из подушек и одеял и рассказывали друг другу все-все секреты. Теперь они — два обособленных мирка, которые прочно пересекаются, но все равно не становятся единым целым. Майки спокоен, присутствие старого друга его совсем не беспокоит. Харучие разбит, без частички Манджиро он чувствует себя совсем пустым, тщетно старается вернуть былую близость. Но все напрасно, прошлое сгорело в беспощадной печи крематория. Поэтому-то в его глазах и пепел. Машина неспешно двигалась по дороге. Санзу тянул время, давал возможность одуматься. И с сожалением видел знакомые дома, повороты улицы, которую еще ребенком изъездил вдоль и поперек сначала на скейте, потом на байке. Славные были деньки, солнечные, счастливые. Только вот горчат эти воспоминания — их бы тоже по чуть-чуть, не залпом, чтобы не захлебнуться. Сано невозмутимо глядел в окно, отвернувшись и сцепив в замок ладони. Санзу бы все на свете отдал за то, чтобы покопаться в его мыслях, понять его мотивы, маршрут его жизни. Ирония: Харучие — одна из главных шестеренок механизма Бонтена, которая не понимает, зачем крутится. Он действительно не знал, куда так несется их организация, осознавая, что тормоз давно сломан. Каждый новый день — еще один шаг по лезвию, и неясно, что правильнее: упасть или продолжить резать ноги. Как хорошо, что и думать-то не надо. Санзу давно принял одно простое кредо: куда Манджиро — туда и он. Псы ведь до невозможности преданны, за хозяином хоть в преисподнюю. Харучие уже не нужны поводы, причины, умыслы. Он просто продолжит прожигать жизнь так, как ему скажут, ложиться перед одними ногами и принимать косточки только с одних рук. Это завет, это принятое в свое время решение, это очередная попытка научиться делать то, о чем ему никто не рассказал. Так он думал. И забывал про один важный подвох: рука, что кормит тебя, тоже может оказаться ядовитой. Санзу не умел жить, и порой ему казалось, что всем раздали инструкции, а про него забыли. О чем жалеть, чего хотеть? О чем мечтать и что лелеять? Ради чего в груди так горячо и почему его легкие продолжают расходовать воздух? Харучие ощущал себя полым, будто внутри не было органов, и кости обнимали пустое пространство. Харучие искал что угодно, чтобы избавиться от этого мерзкого чувства. Он жадно ловил упреки брата и ложь сестры, заливал в себя диметилртуть — смертельно опасный токсин со сладковатым запахом. Потому что лучше чувствовать себя ничтожеством, чем бракованным никем. Харучие сжигал день за днем, делая то, что больше всего не переносил — заменял свой смысл уличными драками и гонками. Несешься на полной скорости, лавируя среди машин, — и в голову всякая дрянь не лезет, лишних вопросов не задаешь, ведь некогда: балансируешь на грани, а рассудок туманит адреналин. Или в разборках снова отхватываешь — боль такая яркая, что в глазах темно. Или… идешь, держась за руку с Майки, молча следуешь за ним и гадаешь: какое же интересное место он собирается показать? И в ладони так тепло от чужой кожи, и сердце бьется охотнее, уже не желая останавливаться, и Манджиро такой довольный-предовольный, улыбается, щурится на солнце. И только в этот момент и осознаешь — кругом по-летнему тепло, и каникулы еще только начались, и жизнь хороша, и жить хорошо. Только тогда и понимаешь, что дышишь не зря. Харучие привык довольствоваться малым, без разбора жадно хватал все, что жизнь ему предлагает — часто травился, но порой даже среди гнили находилось нечто, что сполна утоляло его аппетит. Майки был хорошим другом хотя бы уже потому, что не читал нотации, не осуждал за каждый шаг, не шептался за спиной и не пытался учить жизни. Вместо этого он показывал ее во всех проявлениях, будто позволяя Санзу выбрать, что больше ему нравится. Бездомной псине предложили выбрать хозяина по душе, и она вгрызлась в самую ласковую руку. Автомобиль свернул в проулок и остановился. Дальше лучше пойти пешком, но ночная прогулка отчего-то не радовала. Уже не хотелось наслаждаться потемками и тишиной, ноги сами неслись вперед — Майки, а по правую руку его верный номер два. Подошвы шаркали по тротуару, тени скользили по островкам света под фонарями, пока они продолжали страдать этаким порывом мазохизма. Санзу никогда не считал это место своим домом, однако впервые чувствовал себя настолько чужим здесь. Улица стерла любые воспоминания о нем так же, как и он мечтал стереть о ней. — Вот мы и дома, — невесело выдал Харучие. — Что такое «дом»? — спросил Манджиро как раз в тот момент, когда они поравнялись с нужной калиткой. Натурально так спросил, будто всерьез задавшись таким неоднозначным вопросом, вгоняющим в ступор. — Не знаю, — пожал плечами Санзу, высматривая очертания крыши на фоне темного неба. — Никогда там не был. Ключ идеально подошел, к сожалению, не сломавшись в скважине. Харучие хватило облупившейся краски на заборе и заросшего дворика, чтобы понять: дом семьи Сано по-прежнему пустует. Все прозаично, даже призраки умерших его обитателей не слоняются туда-сюда, и только Майки, будто кошачьим зрением, изучает то, что осталось от его родного дома. Когда-то тут кипела жизнь, но она давно оставила это место. Тут обитают теперь только воспоминания, и встречаться с ними Санзу не хочет. Только у него никто не спрашивал, Майки не привык обсуждать свои решения. Обычно он просто дает команду, для него это пустяк. И только Санзу ощущает, как на шее туже затягивается парфорс. Дом встретил их безмолвием и темнотой. Сано, не задумываясь, вошел внутрь, даже не заметив, как спутник на секунду задержался, одернул себя и последовал за ним. Это место давно пустовало, однако опасность так и веяла из его недр — именно это и заставило Санзу замереть, прислушаться, выверенным движением проверить кобуру на поясе. Вспышка страха задела сердце, и бандит едва не ударил себя в грудь, чтобы дать шалящему органу импульс. Майки посмелее его, потому что ему нечего терять, кроме своей жизни. Санзу не важна ни своя жизнь, ни своя смерть, но вместе с тем ему есть, что бережно хранить. Жить легко, когда смысл существования сливается во что-то одно, такое маленькое, хрупкое. Харучие казалось, что он гуляет по склепу. Все обитатели этого дома давно покинули мир живых: брат и сестра Сано, их дедушка и даже сам Майки… был уже мертвым. Санзу молча смотрел, как та жалкая оболочка, что осталась от Манджиро, шагает по гостиной. Некогда здесь было радостно и уютно. Теперь тут гулял лишь сквозняк, от которого ломило кости и ныли зубы. Харучие чувствовал, что сердце уже перешло со стаккато на скерцо, и ненавидел эту часть себя. Ту, которая сейчас живо воспроизводила в памяти моменты, давно подвергнутые аммонификации. Гниению. Юные Манджиро и Харучие собирают конструктор и мечтают о том, как бы улететь в космос, листают мангу и, лежа на полу, глядя в потолок, фантазируют о том, кем будут, когда вырастут, смотрят мультфильмы про американских супергероев и, скрестив мизинцы, обещают друг другу стать такими же крутыми… Чем бы те дети ни занимались, они делали это с улыбкой, потому что чувствовали это… как же его… о, точно, счастье! Санзу однажды перестал улыбаться — швы превращали это во что-то болезненное. Ну а радость постепенно покидала его душу по мере того, как тело Манджиро покидала жизнь. Это происходило без плавной постепенности, рывками: Майки терял дорогих людей, а вместе с ними и часть себя. Супергероями они, кстати, так и не стали. Зато сами забронировали себе местечки в аду — тоже своего рода героизм. На лице судьбы всегда горькая усмешка. Санзу время от времени вспоминал былые деньки, сопоставлял и с щемящим сожалением признавал, что от прежнего Майки не осталось практически ничего. Когда-то они смеялись до упаду над глупыми шутками, носились как угорелые по дворику. Когда-то они были детьми, но всем приходится взрослеть. А ведь с этого все и начинается — цветочки, бабочки в животе, все такое… Потом мир становится серее, привязанность — болезненнее, наказания — жестче. Харучие покорно плелся следом за Манджиро и как никогда чувствовал себя на поводке, пока они двигались по коридору. Вот комната Майки, и все точно такое, как Санзу запомнил. Когда Манджиро стал единственным хозяином дома, он принял решение ничего не трогать, оставить так, будто обитатели просто на время уехали. Чтобы привидениям было удобнее, и Харучие даже увидел одно — вот Майки полеживает на кровати, листает журнал, а на нем наушники, он забавно дрыгает ногой в такт, что-то там мурчит себе под нос, и пахнет от него летом, свежескошенной травой, жвачкой. Санзу, наверное, нужно ударить себя по лицу, чтобы отогнать морок. Но как же… Это комната Манджиро, и вот сам Манджиро, он прогулочным шагом бродит, рассматривает. Неужели впервые видит запыленные журналы на полках и фигурки? Впервые прислоняется спиной к дверному косяку и прижимает ребро ладони, отмечая свой рост и сравнивая со старыми насечками? Впервые слышит этот скрип, когда опускается на кровать? Эта комната не его. Она принадлежала Сано Манджиро, а это просто Майки. Харучие глядел на его черты и не верил, что прошло столько времени, что они до сих пор вместе, что все так изменилось. Комнату заливал свет луны, очерчивал углы предметов, переливался на бледной коже его короля. Майки, и в самом деле, выглядел не очень. Все такой же низенький и худосочный, только вот от накаченных мышц и пресса остались только обтянутые кожей кости да впалый живот. Он давно бросил спорт. А зачем? Любую проблему можно решить пистолетом, особенно если есть тот, кто спустит курок за тебя. Кожа мертвая за малым не просвечивается, и, кажется, достаточно просто слегка надавить, чтобы появился синяк. Санзу всегда трогал его бережно, нежно, лидер представлялся ему этакой куколкой. Почему куклой? Да такой же легкий, неживой будто совсем. Харучие много лет не видел улыбке на лице, вечно сохраняющим грустную усталость. Он смотрел на него и понимал, что у этого человечишки нет никого, что Харучие единственный, кому по-настоящему есть дело до Манджиро, кто в ответе за него. И тот факт, что Майки сегодня позвал с собой именно его, был важным подтверждением. — Харучие, — собственное имя прозвучало чуждо, невнятно, так сразу и не сообразишь, к тебе ли обращение, и было ли оно вообще. Майки вполоборота покосился на спутника, и взгляд этот был подобен двум черным дырам пустых глазниц черепа. Луна светила. Но ее холодный свет абсорбировала абсолютная чернота. Каждый раз, когда он смотрел на него, Санзу чувствовал, как у него внутри разрывается целая вселенная, и делает это лишь для того, чтобы тут же собраться заново. — Харучие, сядь рядом. Это уже команда «к ноге», она вогнала в ступор. Позволил присесть рядышком — необычная подачка… Но милость только показывает, кто хозяин. Санзу замялся, однако не позволил приказу быть повторенным и осторожно опустился рядом на кровать. Послушные собачонки понимают с первого раза. Матрас скрипнул, прогнулся, и это подействовало нехорошо на встревоженные нервы. Манджиро даже не поглядел в его сторону, все продолжая смотреть в окно. Санзу это устраивало. Они какое-то время сидели в тишине, их руки были так близко, что одно движение мизинцем, и… Харучие скромно сцепил ладони в замок. Майки нетактильный совсем, он не любит вторжение в свое пространство. Ничего. Харучие тоже не может делить его с кем-то, не любит, когда с его королем контактирует кто-то чужой. Это самый короткий путь на виселицу. Сано молчал, и только Санзу за этой тишиной мог слышать, какой мат-перемат творится в него внутри. Майки не хочет здесь находится. Общество Харучие ему отвратительно. Бонтен ему ненавистен, жизнь ненавистна. Санзу не знал, как ему помочь, и потому не продолжал начатую не им глупую игру в спасателя. Санзу не знал, как обезболить его существование. Санзу не знал, как облегчить его долю, и отчаянно хватался за возможность быть нужным, использовал подаренный злой судьбой шанс не по назначению. Пока Майки медленно гниет заживо, он будет тем, кто горше всех сожалеет об этом. Пока Майки сливается с собственной тьмой, он будет единственным, кого он не отталкивает, кого ему не жалко, тем, кто сам не желает уходить. Самое страшное проклятие короля стало величайшим благословением его гончей. Иной раз Майки заставал его заснувшим на диванчике прямо под дверью его кабинета и только глядел на часы, гадая, сколько же ждать пришлось. Он смотрел на его умиротворенное лицо, запавшие на глаза волосы, вздымающуюся грудь и делал то, что так сильно хотел. Возвращался к рабочему столу, вытаскивал из ящика пистолет и целился Санзу прямо в глотку, в багряных красках представляя, как тот захлебывается в собственной крови. Наверняка до последнего будет тянуть к нему руки и смотреть этими щенячьими глазами. Майки мечтал оборвать последнюю нитку, что соединяла его с прошлым. Он сумел сжечь все связи, свою прошлую жизнь, оставить позади те вещи, которые безумно любил. Харучие светил своим изуродованным лицом, и он вспоминал. Харучие просто появлялся в поле зрения, и он чувствовал, как ноет в груди. Харучие — это краеугольный камень его проклятия, о который он резался постоянно, но так и не мог выпустить из рук. Майки тупо убирал ствол, будто ничего и не было, и будил своего номера два. Манджиро ненавидел себя за эту слабость. Манджиро ненавидел то, что теперь должен быть сильным просто для того, чтобы не сдохнуть. Манджиро многое хотел забыть, и он смутно понимал, что со смертью Харучие ничего не изменится. Просто это было последним шансом, а Сано слишком боялся, что он окажется нерабочим. Порой Майки целился в бодрствующего Харучие. Тот молчал и только приближался, чтобы было удобнее, пока дуло не утыкалось ему в грудь. Рука даже не дрожала. Пустое сердце билось ровно. Внутри Санзу снова расщеплялись планеты. Он-то клялся во всем подчиняться королю, даже если тот прикажет умереть. Харучие легко согласился на это, с тех пор с ужасом ловя каждое слово Манджиро, боясь того самого повеления, которому не сможет противиться. Харучие отчаянно хотел жить и быть рядом с ним, вплавливаясь в каждый момент, когда Сано со злостью отшвыривает пистолет и прижимается к месту прицела. Плотно срослись, уже Майки не может существовать без Санзу, как и Санзу без Майки. Они такие разные, но их объединяет общий страх — одиночество. Харучие дышать без него не мог, пока Манджиро резвился с толпой своих товарищей, оставляя друга детства позади. И теперь, когда есть возможность быть для него единственным, он будет впиваться в нее пальцами. Даже если сам будет несчастен. Даже если Манджиро будет несчастен. — Майки, о чем ты сейчас думаешь? — не сдержался Санзу, ловя траекторию его взгляда. Призрачная луна подглядывала за ними в окно. Темнота сгущалась, кутая их в кокон. Харучие поддался наваждению и посмотрел, как на его лице залегают тени, как на волосах блестит серебристый свет. Неожиданно он ответил, задумчиво и отрешенно: — О том, что это здание нельзя называть «домом». «Дом» — это место, куда можно вернуться, а я лучше пулю в лоб пущу… Договаривать не было смысла. Харучие понятливо кивнул и перевел взгляд на свои руки. Пальцы замерзли, часы показывали странное время — оказывается, они сидят так больше часа, и молчание их сливается со всей тишиной в доме. Не нужно ловить призраков, они теперь сами стали ими. Майки и Харучие, но уже не те. Эти люди стали теми, кого не понимали в детстве. Эти люди испытывают болезненную аммонификацию души, сохраняя здоровое тело. Эти люди больше не друзья, между ними строгая субординация. — Харучие, целуй меня. — сказал, как будто разбил стекло. Ответное молчание прошлось по осколкам. Или нестрогая. Команда «апорт». Санзу продолжил смотреть невозмутимо, пусть по венам и побежал электрический ток. Его милый Майки, холеный Майки нуждается в нем, требует близости. У Харучие что-то дрогнуло, оборвалось в груди, когда Сано повернулся к нему, выжидательно склонил набок голову. И поджал желанные им губы, когда Санзу медленно и с опаской приблизился. И тут мир полыхнул белым пламенем, сегодня легко и без сожалений, без выброшенных патронов и болезненных надрывов. Поцелуй — это шанс, это разрешение… На что? На жизнь. ___ В глазах Майки мутное стекло и совсем немного блеск отражающихся звезд, они, точно маленькие камеры, вылавливали из темноты знакомые очертания. Казалось, и время застыло, и город вокруг перестал существовать. Осталось только прошлое и будущее. В груди штиль, в ушах звенящая тишина. Харучие, не стесняясь, любовался, вмиг как-то позабыв, зачем они здесь. — Майки, отойди в сторону. Еще на тебя попадет, а ты весь обрызгался. — опомнившись, он дернул завороженного Сано за локоть, заставляя зайти себе за спину. Тот, будто очнувшись, запросто подчинился, и это вызвало у Харучие улыбку. Теперь псинка отдает команды хозяину. Санзу отставил в сторону канистру с бензином и закатил рукава, поднимая взгляд вверх, туда, где бледная россыпь звезд. Их свет вовсе не пугает, он не опасен, в отличие от огня. Манджиро пристроился рядом, их плечи едва не соприкасались. Харучие не смел взглянуть. Просто не хотел видеть его лицо, подсвеченное пожаром. В его фантазиях это представлялось чем-то инфернальным, тем, что будет долго преследовать во снах. В самых лучших снах. — Уверен, что не хочешь сделать это сам? — Для чего мне тогда нужен ты? — Майки безразлично посмотрел на мокрую дорожку под их ногами. Это и была одна из последних ниточек, тянущихся к добрым и беззаботным временам, к тому, что давно изжило себя. Манджиро не мог убить память, но имел возможность избавиться от прошлого. Манджиро не мог убить Санзу, но хотел сбросить этот балласт. Душа бесновато рвалась и металась, ставила ультиматум: или она, или эта попытка. Он хотел сберечь душу — именно она раз за разом не позволяла перейти черту и потерять Санзу. — Да будет свет! Харучие больше не задавал лишних вопросов. Чтобы выполнить команду и щелкнуть зажигалкой, они не нужны.