Take care of your honor

Можно быть великим, но умереть от голода... Юнги сидит на краю старого обветшалого мостика и всматривается в темную грязную поверхность речушки, протекающей рядом с домом. Вокруг его опущенных в воду стоп расходятся небольшие круги из-за бесконтрольной дрожи ног. Его больше не волнуют гадюки, живущие в зарослях чуть поодаль от прогнивших досок этого подобия мостика, не трогают большие зелёные жабы, квакающие где-то под ухом, не задевают пробивающиеся через толщу воды концы длинных водорослей, смердящих так, что у Юнги начинают слезиться красные, уставшие глаза. Его не волнует старый покосившийся домик, в котором тот лишь спал по ночам, если появлялась такая возможность. Сегодня утром его взашей выгнали из местной хлебной лавки, где Юнги работал, помогал главному пекарю замешивать тесто на сдобные булки, пытаясь заработать гроши на хлеб и краски. Хозяйка того магазинчика была добра к оборванцу, в детстве потерявшему родителей и вечно слоняющемуся в одиночестве, но она, как и все в их маленьком захолустном поселении, была подвержена стереотипам. Юнги был художником. Этот факт автоматически делал его в глазах остальных уродцем и нахлебником. Парень уж не знает, кто мог увидеть его плотно завешанные тряпками картины, стоявшие только в спальне в его домике. Сколько лет он скрывал своё увлечение, помогающее ему прожить ещё один чертов день, заставляющее снова с утра натянуть старые тряпки, напоминавшие одежду, и отправиться перед рассветом в пекарню, работая на исходе сил. Лишь бы на краски и холсты хватило. А может его кто-то увидел у местного старика-отшельника, химичащего с подобием масляных красок? Или учуял их удушливый запах на нем? Впрочем, это уже не важно. Юнги поднимается с прогинающихся под его весом старых досок и оборачивается на назад, устремляя взгляд болезненных глаз на старую халупу. Он вспоминает каждый небольшой пейзаж, зарисованный быстрой худой рукой на стене спальни, каждый автопортрет, оставленный куском подобранного угля на страницах той пары книг, что осталась от погибших в сражениях родителей, каждый натюрморт, списанный с худо-бедной натуры. Вспоминает свои измазанные в стойких красках запястья, которые подо́лгу приходилось оттирать в этой речушке, чтобы никто ничего не заметил. Художник поворачивает голову к еле колышащейся глади зелёной воды, вставая на самом краю и всматриваясь в глубокую пучину. Берега, как такового, нет. Сразу обрыв, бесконечная толща воды и отсутствие дна под ногами. Вдруг до Юнги доносится урчание пустого живота. Сухие потрескавшиеся губы расплываются в безумной улыбке, в носу лопается капилляр. Звон в ушах оглушает парня, а по грязной пыльной коже стекает струйка ярко-красной крови, задерживающаяся на искусанных бледных губах и украшающая их алыми подтеками. Будто красками по белому холсту. Доски измученно трещат под его ногами. Юнги поднимает глаза к небу, отмахиваясь от прилипшей к потному лбу черной пряди волос, и глухо шепчет: —Мам, пап, я пытался.—улыбка гаснет,—Но меня никто не понял. Художник делает шаг вперёд, закрывая глаза и погружаясь в пучину тьмы.

***

...А можно быть убогим, но купаться в золоте. —Сколько там картин Мин Юнги мы продали?—Сокджин крутит в пальцах, увешанных крупными кольцами, кредитную карту, испачканную в белом порошке. —Ты хотел сказать, репродукций?—Намджун высыпает из зип-пакетика наркотик, выстраивая новые дорожки на поверхности стеклянного дорогого столика. —Ну репродукций,—мужчина закатывает глаза, глядя на помощника пугающе расширенными зрачками.—Какая разница? —Репродукция—это искусственная перерисовка картины...—он поднимает расфокусированный взгляд на старшего, протягивая трясущуюся руку и безмолвно прося подать карту. —Намджун, не нуди, умоляю тебя,—Сокджин кладет голову на свою подставленную руку, упирающуюся в ткань дорогого кожаного дивана. В кабинете свет льется только от одного включенного на стене светильника, богато и безвкусно украшенного драгоценными камнями, над диванчиками повисла лёгкая белая дымка помутняющего сознание порошка. Сокджин ослабляет давящий на горло черный строгий галстук, принимая из рук уже покачивающегося Намджуна свёрнутую трубочкой крупную купюру. Бумага под пальцами приятно шуршит, напоминая о шикарном состоянии, сделанном на репродукциях великого художника-импрессиониста. Как-то Намджун обмолвился словом о набирающем популярность парне, жившем пару столетий назад, который писал восхитительные картины, будучи очень бедным оборванцем с улицы, не принятым обществом. Тогда они решили попробовать скопировать его произведения и начать продавать поклонникам, имеющим полный карман зелёных купюр и желающим поставить картины у себя дома. И понеслось. Джин и Намджун вдвоем сколотили бизнес продажи репродукций, основанный на чужих работах, и заработали состояние, тратя его на развлечения, клубы, наркотики и дорогую недвижимость. —Дорогой мой Сокджин, если бы не Мин Юнги, в свое время тоже своеобразно нудевший о тяжкой жизни бедняка, мы бы сейчас с тобой не наслаждались вот этим,—он трясет закрытым пакетиком с порошком перед ним. —Дорогой мой Намджун,—передразнивает друга,—Мне абсолютно плевать, какая там в него было трогательная история, и что он пережил. Главное, что мы зарабатываем на нем деньги. Остальное не важно. Сокджин гадко ухмыляется, наклоняясь к столику и вдыхая дорожку через свёрнутую купюру. Наркотик распространяется по прогнившим венам, заставляя поджилки трястись от химического удовольствия. Намджун отбрасывает трубочку в сторону, слизывая белую смерть с поверхности чистого стола языком и закатывая в удовлетворении глаза от бурлящей где-то в висках крови. —И то верно.

***

Можно быть проституткой с кристально чистой душой... Джиу обхватывает себя руками, потирая околевшие в открытом платье плечи пальцами и пытаясь поскорее добраться домой, чтобы смыть с себя эти мерзкие прикосновения, оставленные жирными руками очередного похотливого мужчины, чьи карманы до треска наполнены хрустящими купюрами. Глаза людей вокруг цепляются за ее чуть смазанный макияж, глубокие тени под когда-то блиставшими глазами и покрытую увечьями, ссадинами и укусами шею, по воле Ким Сокджина, того клиента, оставшуюся открытой. Они смеются, хотят задеть и оскорбить. Джиу трясет от осознания своего положения. С раннего детства она вынуждена зарабатывать на хлеб путем продажи своего тела. Потому что выхода другого нет, а как-то выживать надо. Она не знает, что так привлекает мужчин в ее внешности, характере или поведении, не знает, что такое любовь и нежность, не знает, чем закончится этот день. Но точно знает, что не хочет умирать. Краем глаза девушка замечает маленького ребенка, стоящего в одиночестве на краю тротуара с потертой машинкой в руке. По его детским припухлым щечкам текут слезы, маленькие кулачки пытаются отчаянно утереть влагу, а молочные зубки закусывают нижнюю губу, пытаясь не выпустить ни одного тихого звука изо рта. Мимо проходящие люди не обращают на него никакого внимания, занимаясь своими делами. Но при этом они всё равно тратят своё бесценное время, чтобы поглазеть на неё. Джиу подходит к мальчику, судя по стереотипной небогатой одёжке, присаживаясь на корточки и отгоняя мысли о переохлаждении. Девушка почти не чувствует ног. —Ты потерялся?—она тихо, боясь напугать, спрашивает у него. Ребенок поднимает свои глаза к ней, застывая и больше не роняя слезы. Он уже хочет что-то сказать, как девушку вдруг беспощадно хватают чьи-то руки за копну растрёпанных волос. —Отойди от моего ребенка, шлюха подзаборная!—какая-то женщина в возрасте оттягивает Джиу, схватившуюся за болящую от сильной хватки кожу головы, от мальчика и с силой толкает на холодный асфальт. Вокруг толпятся зеваки, взбудораженные сценой перед глазами. Теперь их внимание не настолько ценное, как было тогда, когда одинокий маленький ребенок плакал у них перед носом? —Ребенка моего забрать хочешь, дрянь ты этакая?!—женщина злостно рычит, выставляя на показ свои прогнившие от бесконечного курения коричневые зубы.—Пшла вон отсюда, псина, здесь таким, как ты, не рады! Люди достают телефоны, записывая всё происходящее, и смеются, смотря вслед убегающей девушке. Потекшая тушь размазывается ещё больше, виски́ бешено пульсируют, вспоминая дикую боль от выдранного почти с корнем клока черных волос, а к глотке прибивается рвота, скручивающая в спазме желудок. А ведь Джиу единственная, кто хотя бы попытался помочь потерянному ребенку, которого охватывала паника. Но люди такое не оценивают по достоинству.

***

...а можно казаться святым, но торговать анашой. —Всё, как и договаривались, батюшка.—Намджун протягивает бумажку сидящему перед ним Тэхену. На ней написаны координаты, время и имя человека, ответственного за передачу поставки наркотиков. Всё по обычной, проверенной временем схеме. Намджун контролирует производство, привозит Тэхену товар, а тот его перепродает своим клиентам, приходящим к нему отпустить грехи и покаяться, чтобы потом с чистой душой и лёгкой головой пойти нажраться порошка и постараться не отлететь от убойной дозы. —Молодец, Намджун.—священнослужитель усмехается, показывая мужчине рукой подойти ближе к нему. —Ты отлично поработал, сын мой, и заслуживаешь быть прощенным,—но не теми людьми, по чьим костям ты прошелся собственными ногами, разбивая их на куски, и не теми, кого собственноручно уложил в гроб, захлопнув крышку белой порошковой пелены,—Я отпускаю все твои грехи. Намджун складывает ладони вместе, одну на другую, наклоняя голову вниз. Патриарх прижимает длинный безымянный палец, украшенный массивным кольцом, к большому, мизинец легко прижимается к сложеннному безымянному, указательный смотрит вверх, а к нему прислоняется согнутый средний. Поза ладони для благословения. Указательный палец прижимается к смуглому лбу Намджуна. —Во имя Отца,—рука переходит на живот,—И Сына,— на правое плечо,—И Святого,—на левое,—Духа. —А вы, батюшка, тоже каетесь, когда сбываете огромную поставку порошка?—кланяясь в благодарность и собираясь, спрашивает Намджун. —Бог всё простит, сын мой,—Тэхен ухмыляется, поправляя патриарший куколь на голове,—Бог всё простит.

***

Можно людей не любить, при этом быть врачом... Чимин стягивает окровавленные перчатки, выкидывая из в урну в специальном стерильном туалете. Он умывает уставшее лицо холодной водой, зачесывая мокрыми дрожащими пальцами длинную челку назад, и опирается руками на большую раковину, всматриваясь в отражение. Красные глаза не говорят ни о чем хорошем, бледные щеки сообщают о только-только закончившейся долгой операции, забравшей все силы, а опять прогрессирующие на коже угри от стресса покрывают упругую кожу носа. Вдруг дверь распахивается, заставляя Чимина оторваться от неприятного зрелища. —Господин Пак, там журналисты очень просят вас выйти!—медсестра, помогающая ему на прошедшей операции, подскакивает к нему с искрящимися глазами. Они ведь спасли ещё одного высокопоставленного человека, значит им обеспечены повышение, премия, интервью... Только вот глаза лучшего оперирующего хирурга страны, тяжело смотрящего на взбудораженную женщину, совсем не искрятся. Они блекнут.—Они отказываются уходить! Если они продолжат шуметь, скоро тут весь отдел на уши встанет! —Передай им, что я сейчас выйду. Только в порядок себя приведу. —Как скажете, Господин Пак! Чимин отворачивается от двери, снова смотрясь в зеркало, поправляя белый выглаженный халат и бейдж со своим именем. —Сегодня я спас ещё одну жизнь. Ким Тэхен,—губы расползаются в ядовитой усмешке,—Как жаль. Надо было добить эту мразь. Я бы сделал миру одолжение.—мужчина выдыхает, подходя к двери и натягивая добродушную улыбку на лицо.—Но я же врач. Чимин на секунду застывает, сжимая в руке ручку двери, ведущую в коридор, и вспоминает патриарха, которого он сегодня собственными руками вытаскивал с того света. А ведь эту гнилую душу там уже с почестями встречали. —Мой удел—спасать людей, а не брать их грехи на себя, верно, батюшка?

***

...а можно людей любить, при этом быть палачом. —Я, на самом деле, искренне люблю людей,—говорит Хосок, сжимая в руке заряженную винтовку. На его лице маска, скрывающая всё, кроме весёлых и добрых глаз. Волосы убраны под нее же, а тело прикрыто комуфляжным костюмом. —А сколько людей вы убили?—вдруг говорит корреспондент, трясущимися от страха руками держа микрофон. Хосок скалится в ткань черной маски, скрывающей почти все эмоции его лица. За то время, пока он работает профессиональным киллером... —Около сотни,—в глазах вся та же смешинка с долей сожаления. Ни все идут убивать людей по собственному желанию,—Но похоже, всё-таки девяносто девять. Ким Тэхена же спасли. Пальцы, сжимающие основание микрофона, стали трепыхаться ещё сильнее.

***

Можно читать мораль, но изменять жене... Джисон отрывается от распластанного на кровати соблазнительного парня, переводя взгляд заполнившихся поволокой похоти глаз на звонящий телефон. Рука тянется к смартфону, отвечая на вызов. —Я же просил мне не названивать, Сора.—мужчина ведёт рукой по крепкому бедру парня перед ним, облаченному в тонкий черный чулок. В его голосе звучит прямой упрек и недовольство. Девушка что-то ему отвечает. Судя по тому, как яростно он вдруг сжимает чужую стройную ногу, ему это не нравится. —Если ты не можешь сдерживать свои тупые порывы ревности, это только твои проблемы.—жестким, злым голосом,—Все проблемы в наших отношениях из-за твоих глупых безосновательных выводов, Сора. Научись уже не ревновать меня без повода, это ни к чему не приведет. Рука тянется к кружевному нижнему белью мальчика, выгибающегося на кровати от возбуждающих прикосновений, стягивает трусики с красивых ног. —Так ты только показываешь свою неуверенность в себе и отталкиваешь меня. Повзрослей уже, Сора, сколько можно быть взбалмошной девочкой, верящей, что я должен быть только наедине с тобой?—брови агрессивно наклоняются друг к другу на лице Джисона,—У меня, между прочим, есть работа, благодаря которой ты ходишь по этим своим сраным показам мод и читаешь обсурдные статьи в интернете, говорящие, что я тебе там где-то изменяю.—тяжелый выдох. Ладонь мерно поглаживает маленький вставший член парня. Тот всеми силами сдерживает рвущиеся наружу похабные стоны.—Я на работе. Разговор окончен. Перед завершением звонка слышится откровенный возбуждённый скулеж.

***

...можно снаружи быть твердым, как сталь, но мягким внутри быть вполне. Чонгук садится на край высокой сцены, сжимая в руке фиолетовый микрофон. После стольких ярких и зажигательных композиций толпа, собравшаяся на огром стадионе, кричит охрипшим голосами, подпевая в такт артисту. И сейчас он выглядит таким до боли родным каждому присутствующему, что сердце в груди трепетно сжимается, смотря на Чонгука, утирающего рукавом брендовой кофты слезы, бесконтрольно стекающие по разгоряченным щекам. Сейчас он не в образе плохого парня-рокера, играющего на электрогитаре и пишущего горячие тексты к песням. Нет. Он мягкий, открытый и нежный. Такой, каким он является на самом деле. Слова о любви льются потоком из его охрипших голосовых связок, заставляя каждого замереть и погрузиться в глубокую пучину мыслей, отвлекаясь от новостей о найденных обрывках автопортрета Мин Юнги, о пойманном на незаконной деятельности Ким Сокджине, о распространяющем наркотики Ким Намджуне, о выжившем в перестрелке Ким Тэхене. Сейчас люди не живут страхом за свою жизнь, боязнью завтра не проснуться и недоверием ко всем вокруг. Сейчас они—одна большая семья, понимающая и уважающая друг друга. Сейчас они близки.

***

Не всё, что блестит,—золото, Не всё, что воняет,—говно. Береги свою честь смолоду, А там уже как суждено.