my sweet prince

Me and you baby Still flush all the pain away So before I end my day Remember

My sweet prince You are the one

— Placebo,

«My sweet prince»

Уже в первый месяц совместного проживания Хината убедилась, что её муж – верный почитатель хлама. Творческий беспорядок возникал всюду, где Такемичи находился немногим больше получаса. На его рабочем столе, представляющим собой склад макулатуры, пожелтевших чайных пакетиков, бесчисленного количества брелоков, сточенных карандашей и ручек без чернил – уже не было места для работы, поэтому он шёл в гостиную, любезно предоставляя жене возможность заняться уборкой. Нельзя сказать, что её это как-то особенно раздражало. Наоборот, в его инфантильности в отношении порядка, она видела полное доверие. Можно спокойно рыться в его вещах. В глазах Ханагаки ничего не предвещало беды… До тех пор, пока в один прекрасный день пакет с формой его драгоценного друга – Манджиро Сано, – не извлекли из супружеского шкафа. Приличия ради, несколько футболок с многозначительными my way, love & peace, hope, save и time постигла та же участь. Мол, это не Хината втайне требовала у Майки сократить их «безрассудное» общение с Такемичи, а перед алтарём просила Ханагаки «сделать её счастливой». Разве не следует вступать в брак с человеком, который уже делает тебя счастливым? Она старалась об этом не задумываться. — Такемичи, выброси это старьё, пожалуйста, — Хината флегматично оставила у ног мужа пакет, — Я прошу тебя. Мужчина ничего не ответил. Он смерил вещи, представляющие для него едва ли не жизненную ценность, сосредоточенным взглядом. На Хинату он уставился менее охотно. Да, грешен, ссориться он избегал, но это… было самую малость «слишком». Он с трудом сдерживал злость. — Надо же, это барахло все ещё вызывает в тебе нежные чувства? — Хината фальшиво улыбнулась и скрестила руки на груди, — Этот хлам важнее, чем я? В подобной позе люди надеются услышать объяснения и оправдания, извинения – на крайний случай. Такемичи, в данной ситуации, заслуживал их куда больше, но сам ни на что не надеялся. — Хина, — вздохнул он, — возьми слова назад. И давай забудем об этом разговоре? — Знаешь, я привыкла сама справляться с мусором в нашем доме. Со всем лишним в нашей жизни. Но, как ни странно, догадывалась: если выброшу это, ты расстроишься. Такемичи хмыкнул. Что на неё нашло? Он был наслышан о том, что многие женщины меняются в замужестве, но… чтоб настолько? Хината рассмеялась, будто все мысли Ханагаки отпечатались на его лице, и внезапно ее раззадорили. — Ох, не знаю, как мне это пришло в голову? — Что именно? — Закатить скандал. Ты же теперь занят делом всей своей жизни! Тебе всё равно! У нас даже не было медового месяца! — Мне казалось, мы уже обсуждали этот вопрос. Так что, если это претензия… — Это факт, Такемичи. Дело не в свадебном путешествии! Ты, видимо, не осознаёшь, как далеко мы зашли! — Так, — он потёр пальцами переносицу, — просвети меня. — Каждый раз, когда Эмма и Дракен-кун приходят в гости, ты жалуешься, что хотел бы остаться наедине со мной, но в итоге… — она досадливо поморщилась, — В итоге, когда мы наедине, я постоянно утешаю тебя или убираюсь, как проклятая! Мне кажется, что ты используешь меня перед нашими друзьями… – она осеклась и на выдохе добавила, – Нет, перед родственниками Майки-куна! Как будто я… — Остановись, – услышать имя Манджиро по неизвестной причине было больно. — Ты используешь меня, как прикрытие! На самом деле ты постоянно ищешь причины остаться один. Ты делаешь вид, что всё хорошо. Но всё скрыть не получается, ты напряжен и говоришь из раза в раз, что «просто устал» на работе своей мечты! — Сейчас ты точно меня не утешаешь, — вздохнул Ханагаки, бросая в сторону так и не просмотренную пьесу, — Я – помощник режиссёра. До мечты мне ещё, как до Китая на гусях. Чего ты хочешь от меня? — Я уже говорила! — Хочешь, чтобы я избавился от своих старых футболок? Хорошо! Только не надо устраивать сцен, мне их и так хватает. — О, я знаю, что у тебя трудный период, ты разрываешься между работой и учёбой, а быт давит. Однако, даже без всех этих проблем… не сомневаюсь, что ты вёл бы себя точно так же, — она нервно усмехнулась, — Потому что ты со мной. Такемичи не понял. Или сделал вид, что не понял: — Извини? — Просто я тоже устаю! Ясно?! — по ее лицу было видно, что последняя нить терпения оборвана, — И вся эта твоя дрянь меня раздражает! Такемичи будто током ударили и оставили на электрическом стуле в знак торжественного похеризма. Молодая жена пнула ногой злосчастный пакет, развернулась на пятках и ушла, напоследок хлопнув дверью спальни. Его прошлое было названо дрянью? Почему же тогда при этом слове он отчётливо видит своё настоящее? Спустя десять минут борьбы с совестью, он настойчиво звонил в дверь семьи Рюгуджи. Обидно, что их парочке открывают едва ли не по первому стуку, а здесь – хоть головой о стенку бейся, всё бестолку. Наверняка, Майки ещё долго будет избегать Такемичи (по крайней мере, последнему так казалось) и не захочет встретиться лично. Именно поэтому любезная идея вспыльчивой, но отходчивой Хинаты – передать памятную форму через его сестру и близкого друга (какая ирония, Дракен-кун), представлялась не такой уж плохой. А потом Такемичи вспомнил про футболки и впервые в жизни вглядывался в ворох одежды, силой мысли намереваясь сжечь часть содержимого. Будет ли кто-то вообще проверять, что внутри? Достаточно сказать, что там форма Майки и теперь ей уже нет места… в шкафу Ханагаки. Майки. Ему больше нет места в жизни Такемичи. Он на страницах журналов, в сводках международных байкерских новостей. Он везде и нигде, раздроблен в обрывках памяти. Мысли о нем, как бесконечно тлеющие угли на подкорке мозга. Ханагаки знал, что угодно могло их разжечь. Даже один взгляд глаза в глаза.

***

Ветреный летний день. На крыше два молодых человека, их косые тени – в отличии от них самих – стоят друг к другу вплотную. Майки передаёт Ханагаки кое-что важное, протягивая руку, и фантомные копии на графитном покрытии напоминают влюблённую пару, заключившую прощальные объятия. — Это моя форма, — Майки улыбнулся уголком губ, — Храни у себя. Всегда. Хорошо? — В этот раз… лично в руки, – нервная дрожь прошла по затылку, — А за что? Бесконечно тёмные глаза смотрели с тенью привычной печали, будто спрашивали, неужели ты ничего не понимаешь? — Я испортил прошлую, когда… Такемичи кивнул, игнорируя желание расплакаться при первой же возможности. Он не дал Манджиро договорить, не позволил сказать: «убил тебя», спасая заново, и сам о том не подозревая. — Да, она порвалась… – шепнул он, – когда я тебя обнял. На лице Майки появилось странное выражение… как будто Такемичи внезапно открыл сложный замысловатый замок шкатулки, которая была замурована так долго, что успела покрыться слоями плесени и пыли. И сделал это едва ли не щелчком пальцев, чтобы достать все сокровища и отдать их Майки. Ханагаки не знал, что Манджиро зарывался в мрачной, скорбной боли каждый раз, когда вспоминал об этом. Он просил убить его, дать спокойно умереть, но Такемичи делал всё, чтобы он умирал снова и снова, оставаясь «живым». Но в тот момент, он почувствовал странное облегчение: так бывает, когда давно утерянная надежда возвращается, бережно укрывая своими крыльями. Майки не помнит тот день детально из-за отчаяния и безысходности, но одно он знал точно – это было его обдуманное решение – открыться Такемичи. В глубине души, Майки надеялся, что когда-нибудь Ханагаки всё поймёт. Возможно, будет уже слишком поздно… Однако, «никогда» – это то, с чем Сано никогда не мог смириться. Это был риск, но Манджиро не боялся заключать сделки с дьяволом. Особенно ради Такемичи.       «Я знаю, что буду одинок, и что ты, скорее всего, никогда не узнаешь правды.       Мне больно признаваться в том, что я люблю тебя и не видеть твоих глаз в эту секунду.       Что бы ни произошло, я обещаю: я буду улыбаться со всеми, ведь это твоё предсмертное желание.       Тогда ты был моим, и я всё ещё верю, что найду тебя первым в другой жизни.       Просто ты мой единственный», – было выколото небрежным мелким почерком, как остриём на сердце. И хранилось в левом нагрудном кармане куртки. Ханагаки, почему ты ни разу не проверял…?

***

Дверь открылась, когда Такемичи уже утратил веру в то, что достучится, вытащил стопку футболок и принялся прятать «клад» на пыльном подоконнике многоэтажки. Потом выбросит, делов-то. Тактичный кашель за спиной заставил покрыться мурашками тело, а испариной лоб. — Такемитчи? Одного только голоса было достаточно, чтобы Ханагаки вздрогнул, а потом предельно медленно обернулся. Чёрт подери, двигаться, как на мушке, чтобы мгновенно вспыхнуть, подпрыгнуть на месте и затараторить громкой, несвязной скороговоркой… эй, так выглядит победитель по жизни? — Майки-кун?! Ох, мы… мы так давно не виделись! Т-ты был в душе?! Д-да… очевидно, я помешал. Извини, — он провёл рукой сквозь спутанные волосы, — Чего это я? Я уже ухожу. Я тут немного… заблудился? Чёрт, что я несу? Прости-прости-прости! Такемичи никогда не хотел умереть так сильно, как сейчас. Сердце, вибрацией отдающееся в венах с застывшей кровью, напоминало ему о печальном факте его существования. Ни перед кем он не испытывал такого чувства вины, как перед тем, кто нарёк его «своим героем». Он мог забыть о том, что бросил невесту за три дня до свадьбы, а Чифую напомнил, посоветовал ему извиниться… Неловко и стыдно было, но вины он не ощущал. Только с Майки всё иначе. Почему же…? — А ты всё такой же шумный, — лёгкая улыбка, выбивающая почву из-под ног с силой метеорита. Это действует похлеще шёлкового халата-кимоно на скульптурном теле Майки. «Ему невероятно идёт тёмно-синий», – рассеяно думает Такемичи, всё ещё безмолвный, отчаянный и пораженный. — Зайдёшь? Шестое чувство подсказывает, что делать этого ни в коем случае нельзя. Но Такемичи забыл, зачем вообще пришёл, потому что Майки прямо перед ним: он дышит и улыбается, приглашает его к себе – технически, это не совсем так – но всё же! Сано не бежит прочь, а стоит напротив и расположен к разговору. Они не виделись со свадьбы… месяц? Один мучительный месяц! Ханагаки не может сдержать слёз – знает, что бессмысленно даже пытаться. Он видел записи прямых эфиров с гонок, в его кабинете на студии уютно устроилась стопка журналов и газет с фотографиями Манджиро, набирающего популярность со скоростью кометы… Сано проиграл важную гонку лишь раз – перед свадьбой Ханагаки. Непобедимый и недоступный, далёкий и близкий, теперь он стоял здесь. — Серьёзно…? Разрешаешь? — Прошу тебя, плакса, — Майки улыбнулся шире, и глаза его отчего-то заблестели. Матовая чернота расселялась в разводах самого тёмного оттенка карамели. Он не отступил далеко, позволяя Такемичи ощутить волну тепла, исходящую от его тела, – Ханагаки даже на секунду задержался, руки его предательски дрогнули, желая обнять, но Майки уже не смотрел на него. Он хмуро уставился на странно знакомые тряпки. Такемичи завозился в прихожей, ругая себя, на чем свет стоит и почему-то краснея. — Что это? У вас в квартире пожар и ты захватил только самое ценное? — рассмеялся Сано, стоило ему забрать треклятые футболки. — Или тебя выпроводили из дому с приданным? Что-то в надтреснутом смехе Майки, его преувеличено шутливом тоне вызвало чувство горечи – это ощущение едко ползло по венам Такемичи. Ханагаки смотрел на друга с виноватой тоской, которая потрошила душу на тысячи тонких неуловимых нитей. Как бы Майки ни пытался выискивать комедию, развеселить его – ничего не получалось. Только в гостиной Сано обратил внимание на пакет в его руках – насторожился, но не подал виду. Ласково, осторожно спросил: — Это… то, о чём я думаю? — Эмма и Дракен здесь? Рты они открыли и закрыли синхронно. Их противоположные ответы – да, нет – каким-то образом подтвердили гармонию Самой-неловкой-встречи-года. Оба чувствовали абсурдность и нереальность происходящего, а потому и смирения никакого не было. Напряжение висело на занавесках, как дворовая кошка, оставленная без присмотра у новых хозяев. Плотно вцепившись когтями, оно раскачивалось, шипело и, пожалуй, болело. Неудивительно, что нервный смех становится единственным исходом их «увлекательного» диалога. Майки хочет провалиться сквозь землю, а Такемичи уже ощущает себя погребённым глубже магматического уровня. Душно, до артериального давления противно было Ханагаки от собственной несуразности. Он был тем, кто делил с Манджиро контроль над Японией, а теперь чувствовал себя пустышкой, вернувшейся к старту. До воплощения новой мечты так тяжело шагать одному. Точнее, без Майки. Когда они находят силы в гробовом молчании переместиться из центра комнаты на небольшой диванчик у окна, Ханагаки смелеет, но не может подобрать правильных слов. Выходит до тошноты банально: — Я знаю, как это выглядит, но это правда очень важно для меня, Майки… Наши воспоминания. «Ничего уже не важно, прошлое всегда остаётся в прошлом», — говорила сухая усмешка на губах Майки. Такемичи хотел бы трактовать это выражение иначе, но у него не получалось врать самому себе. Только не теперь, ведь он знал каждый жест Манджиро, каждую его улыбку, наклон головы и подъем бровей. В дополнительной попытке на счастье, в новой жизни, которая была дана им двоим – им двоим стало достаточно взгляда, чтобы понять, о чем думает другой. — Ну, футболки свои… дерьмовые… я выкину, не волнуйся, — Ханагаки сглотнул, не решаясь встречаться взглядом с Манджиро. — Только это я должен был передать… вернуть тебе. Зрение снова стало мутным, окружающий мир покрылся неустойчивой рябью. Такемичи опустил голову, фокусируя взгляд на аккуратных, побелевших костяшках пальцев Манджиро, сжимающих пестрый трикотаж, как спасательный круг. Наконец, Сано то ли облегченно, то ли просто тяжело вздохнул: — Это всё? Такемичи замер в паническом ступоре. Даже если ему больше незачем быть здесь, он не хочет уходить. Он не может уйти. Только не сейчас. Только не так! — Майки, скажи… у тебя всё хорошо? — сорвалось с губ раньше, чем он успел осмыслить. Непрошеная слеза быстро скатилась по щеке, и Ханагаки на мгновение опустил голову и зажмурился, словно ответ на вопрос мог стать его персональным киллером. — М, — Сано поднял уголок губ, едва заметно кивнул. Такемичи вглядывался в его невозмутимое лицо так долго, будто пытался прочитать ясный ответ на свой вопрос. Тихо прыснул и потёр пальцами переносицу. Ком в горле мешал говорить, но Ханагаки шёл напролом: — Почему мне так трудно в это поверить? Почему меня это так раздражает…? Майки молчал. А боль в груди разрасталась. Там, где раньше струны души переплетались с чёрным насильственным проклятием, образовалась страшная дыра, которую заполняли слёзы его героя. Но раны были открыты – уродливые, кровоточащие и невероятно болезненные. Его немного замутило, ведь сейчас Такемичи возвращает ему их юность, их прошлое и его, Майки, – наверняка, так и непрочитанное, – признание. Если бы прочёл, то никогда больше не задавал таких глупых и безжалостных вопросов. — Слушай, Такемитчи, — вполголоса позвал Сано, — Я хочу примерить свою форму. Такемичи резко вскинул голову, чем спровоцировал у Манджиро искреннюю улыбку – когда не только его губы, но и глаза излучали болезненную нежность и такое же изломанное счастье. Ханагаки позорно побагровел от одного только представления. Или от взгляда Майки. Или от его улыбки… — А… это… — Хм. Вижу, ты не против, — Майки осторожно, не касаясь кожи, вытащил пакет из горячих рук. Даже намеренно избегая прикосновения, он не мог заблокировать себя от того бессмертного очага, что горел внутри Ханагаки, — Футболки я тоже забираю. Не дам тебе выбросить твои шитти шедевры, ни за что, — он прошлепал в гостевую спальню, которую Эма и Дракен любезно выделили для его нужд. Такемичи застыл, пораженный. Спустя минуту густой тишины, когда его тело вновь смирилось с тем, что он не камень собственного надгробия, а человек из крови и плоти, он подорвался с места и начал нарезать круги по гостиной. Напряжение звенело кандалами при каждом шаге. Он бродил вперёд-назад, лихорадочно думал обо всём. И, каким-то образом, всем был Майки. Такемичи замер в центре комнаты. — Майки-кун… я могу выпить воды? Желание сказать что-то порой напоминает долговременную, испепеляющую глотку жажду. — Иди-ка сюда, Такемитчи! Мы позже выпьем что-нибудь покрепче. Отвечаю и плюю кровью! Ханагаки вздохнул, растирая и без того раскрасневшиеся глаза пальцами. Без колебаний подошёл к заветной двери, разделявшей его и Майки, но теперь медлил: — Точно могу…? — Конечно. Что ты там не видел? Ханагаки поёжился, мысленно проклиная все их совместные пляжи, бассейны и городские бани. Майки, наверное, просто нужна помощь… Ну уж нет! Какого чёрта он решил, что Майки когда-нибудь понадобится помощь такого рода? Только окинув взглядом до боли знакомую, статную спину в командирском плаще, плотно облегающем достаточно тонкую талию, он понял, что помощь нужна ему. И поскорее. Едкая соль в аквамариновых глазах выступила так быстро, что он едва смог удержаться от всхлипа. Он так давно этого не чувствовал – щемящего ощущения под рёбрами, сгустившегося воздуха в лёгких, боли в солнечном сплетении и пустоты в голове, где ничего не остаётся, кроме Манджиро… Теперь он видел его и чувствовал это – понимал, что Майки живой, что они оба живы, что каждая клеточка тела Такемичи может взорваться, если Майки захочет, но напоследок – Такемичи был уверен – он обязательно его обнимет. Он поймает его за руку, даже если грудь будет решетом от пуль, он не даст ему упасть, он не позволит ему быть… одиноким. Таким же одиноким, как он сам. Майки медленно обернулся, прекращая наблюдать за Ханагаки из параллельного мира зеркала. Взгляд Такемичи сводил с ума, и Майки сделал пару шагов навстречу к своему безумию. «Нельзя быть таким безрассудным», – шептало раненное сердце, поэтому он неуверенно остановился на расстоянии вытянутой руки. Освещение в комнате поддерживала яркость настенной лампы, от этого атмосфера была то ли религиозной, то ли интимной, но точно далёкой от привычного серого мира. Ханагаки будто вошёл в древний, недоступный прихожанам храм, посягнул засмотреться на святыню, претворяющую чудо в реальность. — Такемитчи, — Майки улыбнулся, пытаясь отвлечь от дрожи в охрипшем голосе, — Пока я могу надеть эту форму, я правда в порядке. Ханагаки сжал челюсти, как перед финальным рывком, ощутил прилив адреналина и сократил расстояние, зная, что упадёт в пропасть. До этого ничтожная разница в росте теперь давила на Майки: Такемичи выглядел по меньшей мере – отчаянно, по большей – воистину безрассудно. — Манджиро, — мурашки побежали по затылку Сано. Как давно он не слышал своего настоящего имени от Такемичи, — Мне без тебя очень… очень-очень одиноко. Ох, Майки не мог понять этих слов превратно. Только не после того, как ждал их всю сознательную жизнь. Только не после того, как вместо пожелания счастья «лучшему другу» на свадьбе, сам признался в тотальном одиночестве. Только не после того, как проверяя внутренние и нагрудные карманы формы, не нашёл своей отчаянной записки. Только не после того, как Такемичи наклонился ближе, а губы накрыли губы, унося их на алтарь безрассудства. Майки обхватил шею Ханагаки руками, притягивая ближе. Он не мог поверить своему счастью и был готов умереть от разрыва сердца в любую секунду – лишь бы до последнего мгновения чувствовать его губы на своих. Исцелить раны, которые были прокляты на гниение. — Такемитчи, — его хриплое дыхание обжигало, — Ничего больше не говори. Майки толкнул Ханагаки на постель всем телом – он не хотел быть напористым, просто ноги его подвели. Как подвели в той жизни, в которой не было Такемичи. В жизни без Ханагаки – он мёртв. Всегда. Независимо от временной линии. Он упал на Такемичи сверху, чтобы свернуться клубком замешательства, нежности и боли, устраивая голову на груди, в которой бешено стучало одинокое сердце. Пальцы вцепились в рёбра, как в тюремную клетку, чтобы раствориться в чужом пульсе, навеки позабыв о неизбежной смерти. Такемичи уткнулся носом в макушку Майки, сгорая от смущения и внутренне сотрясаясь от близости, о которой не смел мечтать. — Останься со мной, Манджиро, — прошептал он, — Прошу, никогда больше не покидай меня… Это была короткая и длинная ночь одновременно. Ночь, наполненная воспоминаниями, первыми выстраданными поцелуями, которые грозили быть последними. Такемичи давно признался, что прошлую форму, подаренную Майки, надевал лишь раз, желая спасти его. Обещал быть другом до конца жизни – и тут же принял смерть, уснув на его коленях. Теперь плотная ткань формы была разорвана на Майки, как те самые кандалы, сдерживающие их в тесных рамках, ограничивающих чувства и действия. Обнимать обнаженного Манджиро, самому быть наголо и благословлять каждую секунду неразделенной до конца вечности – всё это не было сном. Одно только счастье, от которого бежать дальше было уже невозможно.

***

Такемичи ушел на рассвете, а Майки обещал дождаться его. Ханагаки решил признаться во всем Хинате, покончить с ложью и отношениями, что должны были остаться обреченными без помощи человека, которого он по-настоящему любил. Его счастье всегда спасал Майки. На своих костях, на своём распятье, и всё это было бессмысленно. «Убью тебя, если не сделаешь Хину-тян счастливой», — сплошные угрозы, которые изначально нужно было понимать сердцем. Не умом. Ибо в них явно нет логики. Ничего по-настоящему не имело значения, кроме улыбки Майки, который так часто приказывал Ханагаки, кого ему следует сделать счастливым… они никогда не думали о себе. Любовь – это не жертва, это самопожертвование. Такемичи не читал записки до их безрассудного «грехопадения» – первой её прочла Хината. Только теперь, с грузом принятия ошибок, с дрожью в теле после бессонной ночи, он нашёл его признание и ключи от квартиры на журнальном столике. На забытом мобильном – одна смс.       «Не бойся быть счастливым с человеком, с которым пропадает страх смерти. Спасибо за попытку, Такемичи.       Эмма и Дракен-кун не вернутся до завтра по моей просьбе. Если ты не придёшь до первых лучей солнца, то я пойму, что Майки-кун снова открыл тебе своё сердце и уйду.       Хватит вам обоим жертвовать собой». Такемичи освобождён… и помилован. Да, теперь у него есть один-единственный шанс жить и улыбаться с Манджиро по-настоящему. Ни о чем не жалея, Ханагаки сорвался к нему обратно – он бежал отчаянно, и едва ли не свернул себе шею, чертыхаясь на лестнице. Сано ждал, как ждал всегда – в прошлом, настоящем и будущем. Он плакал неслышно и прятал слабости, но Такемичи чувствовал их душой, кончиками пальцев. Увидеть – не составило труда. Теперь он будет замечать всё. — Ты пришёл. В этих словах крылось многое. От признания в любви до банальной констатации факта. Майки дышал неровно и громко – так, словно раньше кислород был для него под запретом. — Прости, что так долго. Я обещал, сколько угодно раз… для тебя…       Мой милый принц.