Дыши

Пульс у Серенити был слабым, сердце едва билось, и дышала она прерывисто и неглубоко. Поначалу Селена сверялась с показаниями приборов чуть ли не каждые десять минут, но теперь перестала – ситуация, конечно, не улучшалась. Да и не медик она, уже давно больше не медик, а королева. Белая Королева Серебряного Тысячелетия, так ее прозвали. Сейчас она, должно быть, и в самом деле была белее мела. Поисковая группа обнаружила Серенити на выходе из убежища, неподвижную, тонкую, без брони – в одном платье и непрактичных туфлях на каблуках. Селена просматривала записи с места происшествия, наверное, раз пятнадцать, без всякого удовольствия, но не в силах остановиться. Ее девочка лежала на потемневшем от недавнего дождя асфальте, мертвенно-худая, мертвенно-бледная. Белая с золотом ткань платья и золотые волосы, испачканные темно-красным. Рана в груди, рана на затылке, кровь на золотом и белом. И выражение лица – пустое, бессмысленное. Глядя в это лицо, Селена не узнавала свою дочь. Серенити часто плакала, еще чаще улыбалась, иногда хмурилась, удивлялась, смущалась, – но никогда не застывала вот так. Без движения. Ее хрупкие пальцы касались ладони лежащего рядом мужчины, такого же бледного и окровавленного. Селену, впрочем, его состояние не волновало ни тогда, ни сейчас. Она, конечно, распорядилась отдать его тело – уже мертвое тело, к тому времени, как его доставили в госпиталь, – на криозаморозку, но только ради дочери. Ради Серенити. Шансов для Эндимиона все равно не было, но ради Серенити... по крайней мере, когда она очнется, возможно, это ее утешит. "Если очнется". Селена знала это в глубине души, но ни разу не повторила вслух. Конечно, очнется. Конечно. Конечно. Персонал госпиталя косился на Селену с плохо скрываемой жалостью, но возражать никто не смел. Они любили свою Белую Королеву, эту несгибаемую женщину, как будто мерцающую изнутри собственным, особенным светом. Сильную, прямую, великодушную. Вот только Селене казалось, что она больше не Королева. Ей было хуже, чем на практике на третьем курсе, когда она работала в морге и успела вскрыть множество изувеченных тел. Хуже, чем когда бы то ни было еще. Она мало ела, не чувствуя аппетита, почти не спала – во сне ей улыбалась живая, здоровая Серенити, и просыпаться было физически больно. Уже четыре дня Селена сидела у больничной койки, держала холодную руку дочери и проклинала, от всей души проклинала эту чудовищную войну. Она знала о погибших, о жертвах среди мирного населения, о тысячах, сотнях тысяч искалеченных, сожженных дотла огнем плазмотронов, вспоротых лазерами тел. Но только когда она видела бескровное лицо Серенити – только тогда теряла самообладание. Внутри поднималась глухая, душная, обжигающая стена ярости, такой сильной, что Селена сама едва не задыхалась. Она держала Серенити за холодную руку, вглядывалась в бездвижные веки. И у нее оставалось всего два стремления, просьбы, желания, – всего два вместо всего многообразия, накопившегося за целую жизнь. Она просила – дыши, доченька, прошу тебя, дыши. Еще один вдох, еще один час, еще один день. Вдохи Серенити утекали сквозь ее пальцы, как песчинки. Персонал госпиталя с жалостью косился на несчастную мать, они точно знали, что все бесполезно, без шансов. Селена и сама знала. В конце концов, когда-то давно она была медиком. Но все равно просила – беззвучно, беззаветно. Прижимала свободную руку к груди, закрывала глаза, – дыши, ты только дыши. Потому что знала – стоит замереть сердцу Серенити, ярость вырвется на свободу. Потому что было еще второе стремление, желание, мольба и просьба – Селена хотела смерти. Тысяч смертей. Десятков тысяч. Сотен. За всех ее обескровленных подданных. За ее искалеченную, выжженную страну. За прекрасные здания и сады, превращенные в пыль. За всех обездоленных, за всех родителей, оставшихся без своих детей. За последний вздох Серенити. Селена прижимала свободную руку к груди, чувствовала, как под пальцами пульсирует имлант, как бьется сознание заключенного в нем симбионта. Древнего, невесомого, живого, – и бесконечно могущественного. Селена закрывала глаза, наверняка зная, что платой за гибель ее дочери будет жизнь всех и каждого человека. Каждого – на Луне и за ее пределами. И она просила: пожалуйста, дыши. Дыши.