Небо над ними серое

Кто-то говорит о смерти беспристрастно, почти равнодушно, почти наплевав на рухнувшие чужие миры, раскрошившиеся в стеклянную пыль после всего пары слов. Кто-то говорит: — Он мёртв, — и глядя строго перед собой добавляет: — Никто не должен видеть тело. Таковы правила. Правил у них очень-очень много и повинуясь какому-то внутреннему голосу — разума, ха-ха — ни единая душа противиться им не смеет. Линали помнит, что значит «наказание» и кусает щеку в кровь — чтобы не рухнуть в темноту перед глазами. Она вспоминает сон, где в мутной зеленоватой воде тонут тяжёлые тела и луна наблюдает, сияя ярко-ярко, словно насмехаясь. А Линали равнодушно стоит в центре и её босой ноги касается бледная холодная рука. Она так боялась что сон окажется вещим — посмейтесь, ну же, это ведь так глупо — боялась снова оказаться у закрытого гроба. Аллен обещал что такие сны не сбывается, что всё это стресс и долгая дорога, а теперь у Линали перед глазами надолго застыл алый след посреди бамбукового леса, там, где они его не нашли. Луна насмехается. Корабль качает и волны словно становятся ближе, когда Линали опускает голову, прячась от ядовитого света за густой чёлкой. Ей не нравится, ей так всё это не нравится. Меж рёбер разверзается пропасть и становится страшно, что, как в том сне, перестанет быть больно. Лави говорит что это война — что по-другому не бывает, что помочь всем нельзя — и мир переворачивается снова. Линали так страшно — очень, очень страшно — она не хочет распадаться так на части каждый раз и не хочет переставать чувствовать, потому что кем тогда она станет? Им запрещают скорбеть, но почему-то не объяснили, как не привязываться. Линали называет Орден семьёй и столько раз — столько раз — говорила ему, Аллену, что он тоже теперь частичка этого большого пазла. Частичка её хрупкого — совсем не устойчивого — мира. Когда кто-то сообщает: — Он мертв, — небо накрывает темнотой и больше ничего не видно. Только Луна, кажется, с самого центра так и не сдвинулась.