И слово было любовь

У Вани нищая душа и сам он нищий — носит потертую хлопковую рубашку, растянутый серый свитер и какое-то всеобъемлющее горе, будто собирает его с мира по крупице. Ваня весь такой — хрупкий, как сервантный хрусталь, невыразительный и тихий. Гончаров слушает своего Бога. В начале было Слово А для того, чтобы услышать волочащийся шепот Достоевского нужно абсолютное молчание. С крыш сыпется потертой крошкой колючий снег, они сидят на подоконнике и глядят в застекленное, мутное ничто — бездна взывает, но никто не отзывается в ответ. Иван теребит край помятой рубашки и незаметно для самого себя гладит середину потрескавшейся, бледной руки Федора и если бы существовало в мире что-то более откровенное и невинное, то это была бы концентрация чистого божественного блага. Федор в ответ нежно скользит пальцем по раскрытой ладони и обхватывает тонкое запястье в кольцо, чувствует, как от него выше пробегает волна дрожи, вспарывает кожу мурашками и почти болезненной пограничной негой. Слово было у Бога Как будто ему неприятно касаться всех, кроме Ивана. Как будто он лелеет рядом начало бесформенного мира, хотя рядом лишь его уставшее, ноющее сердце, терзающееся жизнью. — Нам пора? — спрашивает Гончаров надломленно, хрустит голосом, как ледяной коркой, печальными глазами пронзает. Спрашивает так, будто собирается переступить оконную раму — или попросить подтолкнуть в спину. — Еще есть время, свет мой, — отвечает Федор и подставляет длани под первые неуверенные поцелуи, — Ах, в чем же грех наш, Ваня? И слово было любовь — Не знаю, не знаю, не знаю, — он машет головой, исступленней приникая губами к выпирающим костяшкам, к холодным венозным выступам, к тонким линиям шрамов, — Не знаю, Боже, я ничего не знаю… Разрывающая беспомощность замирает в грудине, потому что Иван чувствует, что Бог не прощает его, и он сам себя не прощает — кричит внутренне, напарывается на изломы ребер, как на шипы терновых ветвей. И терпит, потому что выбора нет и никогда не было. Вьюжно завывает ветер, сотрясая окна и заметая любые следы человеческого присутствия, неясный фонарный свет рассекает бетонный пустой подоконник и пробирается дальше по этажам. Пустота съедает каждый сантиметр пространства, голодно облизывается и ползет дальше, тянется к звездной черноте небосклона. Бездна смотрит упорнее, но видит лишь смерть.