(Не)желание жить

Джисон спускается по ступеням лестницы к самой реке Хан и долго, мучительно стоит, перекатываясь с пятки на носок. Ему хочется спрыгнуть, провалиться, исчезнуть и больше никогда не открывать глаза, но он знает, что всё это поправимо, что нужно потерпеть первую неделю на таблетках и не сдохнуть, и потом станет лучше, легче и спокойнее — звучит как вызов, а Джисон всегда любил вызовы. Он ходит пешком, много, почти всё свободное время, вставляя в уши затычки, чтобы не давать мозгу генерировать очередное депрессивное говно, и думает, что надо бы найти нормальный спортзал, потому что слышал где-то, что занятия спортом провоцируют выработку каких-то там гормонов, то ли радости, то ли удовольствия, а ему бы сейчас не помешало. Но когда он идёт по центру, то настрой ещё есть, а когда он доходит до любых залов, то обычно уже слишком устаёт от ходьбы, людей и этого ебаного мира, чтобы ещё куда-то заходить и записываться. В очередной поздний вечер Джисон снова застревает на набережной и на этот раз доходит совсем далеко вдоль реки, куда ещё ни разу не ходил, где кончаются уже окультуренные берега и начинается нечто среднее между спальным районом и промзоной. Ему снова неймётся, не сидится, и даже громкая электроника, льющаяся из наушников, не может заткнуть его мысли. Именно тогда он видит уличную спортивную площадку. Это кажется подарком, учитывая, что почти все тренажёры свободны, только один-единственный человек делает гиперэкстензию, и Джисон мельком смотрит на выставленную вверх рельефную задницу. Ему бы так. Ему бы такую. Хотя бы, блядь, потрогать. Но если Джисон пощупает кого-то на спортивной площадке, велик шанс даже не на встречу с полицией, а на то, что ему попросту дадут в морду, и поэтому он просто отворачивается и идёт на бабочку, ставит наугад небольшой вес и с лёгкостью сдвигает к груди упоры. Он переставляет вес сразу на пару делений ниже — и о, это то, что ему надо, сил практически не хватает уже на первое движение, и Джисону отчаянно хочется уйти с этой сумрачной площадки, не имея сил шевелить ни одной конечностью. И да, это помогает. Он даже вытаскивает наушники, потому что вдруг неожиданно хочет слышать шум города — это уже прогресс, не так ли? Он переходит к жиму лёжа, по аналогии с бабочкой навешивает по двадцатке с обоих сторон, ложится на скамью и снимает штангу с креплений. Это… много. Это дохера, честно говоря, для не привыкшего к таким нагрузкам Джисона, который последний раз в зале был несколько лет назад и то не налегал ни на что, кроме дорожки. У него сразу болят руки, трицепсы посылают нахер в буквальном смысле и начинают подламываться, и Джисон пытается вернуть штангу на крепления, но для этого нужно приподнять ее повыше, и… И прежде, чем он роняет ее себе на грудь, поверх ледяного металла ложатся чьи-то сильные руки, удерживают и возвращают гриф на место. Джисон прослеживает эти руки, эти сильные, чётко очерченные руки с выделяющимися группами мышц, до рукавов черной футболки в обтяг, и это хозяин той самой задницы, на которую Джисон смотрел ранее. Хозяин задницы улыбается. — Нужна подстраховка? — спрашивает он. Джисон паникует и оттого злится. — Нет, спасибо, — бросает он кисло и слезает со скамьи. Только позорится, блин. — Жаль, — бросает хозяин задницы, — мне не сложно. Он оглядывает Джисона с ног до головы, и Джисон, поймав этот взгляд, удивляется донельзя. Он видит в нем что-то темное, интерес, смешанный с желанием, но разве можно испытывать это по отношению к кому-то такому, как Джисон? Хозяин задницы смотрит ему в глаза и широко улыбается. Обычно именно Джисон становится тем, кто уговаривает, соблазняет и уводит — но здесь и сейчас охотник вовсе не он. — Я бы мог помочь, — ухмыляется хозяин задницы, — я делаю неплохой массаж и живу совсем неподалёку. Это настолько дешёвый подкат, что практически предложение потрахаться открытым текстом, потому что, ну что ещё можно подразумевать под массажем у себя дома? Джисон оценивающе смотрит на него в ответ. Хочется ли Джисону сейчас трахаться и, что важнее, хочется ли Джисону трахаться с этим качком? Тот пониже Джисона, и видно, что он не терял на площадке времени даром последние… лет дохрена, потому что одежда обтягивает буквально все, и ему видны и кубики пресса под футболкой, и выступающие мышцы на внутренней стороне бедра, и… Джисон отводит взгляд. Затем улыбается, потому что ему вдруг становится интересно, правду ли говорят, что у качков маленький член, потому что они компенсируют. — Мне крайне необходим массаж, — прижимает он руку к груди и вызывающе смотрит в глаза хозяину задницы. — Меня, кстати, Чанбин зовут, — отзывается тот и отходит, забирает полотенце, мобильник и уже практически пустую бутылку из-под воды, и они оба идут куда-то вглубь спального района. Джисон думает, что, когда будет идти обратно, точно заблудится здесь, если поленится открывать гугл-карты. — Я Джисон, — с запозданием представляется он. Чанбин хохочет: — Приятно познакомиться, Джисон. Им абсолютно не о чем говорить, и они молча идут рука об руку, и Джисона это почему-то не тяготит совсем, ему даже почти уютно, что кто-то разбил его стеклянную стену, но при этом не навязывается агрессивно, но просто существует где-то на периферии, маячит, обнадёживая, что Джисон ещё не один. Они заходят в подъезд, затем в квартиру. Это обычные апаты, типичные для низшего и среднего звена — у Джисона, между прочим, и то условия проживания лучше, и, разувшись, Чанбин проходит внутрь, оставляя Джисона в прихожей одного. Джисон недоуменно смотрит ему вслед. Он разувается и проходит внутрь; Чанбин заливает водой фильтр. — Будешь чай? — спрашивает он. — Витаминизированный, для спортсменов. Джисону почти хочется спросить, нахуй его сюда привели. Пить чай? Делать массаж? — Нет, спасибо, сонбэ, — отказывается он. — Я пока не хочу. — Называй меня «хён», — Чанбин снова смеётся. Джисону хочется творить хуйню, потому что изнутри нагнетает. Он пришёл сюда с конкретной целью и совершенно не готов сидеть на этой кухне, пить чай и говорить по душам — да блядь, он вообще не готов говорить по душам. Ему отчаянно хочется нарушить эту атмосферу тепла и уюта, сделать что-то, чтобы почувствовать себя вне её, что он её не заслуживает, что ему лучше уйти, что ему не место здесь, потому что в его голове — здесь ему действительно не место. Он скользит к Чанбину и прислоняется к его спине всем телом. — А что, если я буду называть тебя «оппа»? — шепчет он. Чанбин поворачивает голову, и вот он, снова тот самый взгляд, тёмный и полный уже абсолютно не скрытого желания. — Я хотел сделать всё правильно, — бормочет он. — Но теперь мне придётся сбиться с графика, и всё из-за тебя, принцесса. Он разворачивается, обхватывает Джисона своими сильными руками и сажает на стол перед собой. Раздвигает ему ноги и втирается с силой всем телом. Джисон чувствует его стояк, и интернет явно напиздел. По крайней мере, по отношению к конкретному отдельно взятому качку. Губы Чанбина проходятся по шее, и Джисон со стоном откидывает голову. Вот этого он и ждал, когда шёл сюда. Вот этого он и хотел: забыть обо всём и просто поддаться возбуждению. Чанбин отстраняется: — Тебя кто-нибудь ждёт дома? — спрашивает он. — Нет, — отвечает Джисон, — я могу остаться. И его слова творят с Чанбином что-то немыслимое: он снова возвращается к его шее, втирается носом, всасывает кожу, кусает её, кладёт руки на грудь, как женщине, и с силой сжимает пальцы. Джисон охает, выгибается, и тоже пытается сделать хоть что-то — погладить, коснуться, поцеловать, но это не входит в планы Чанбина. Тот ловит Джисона за руки, заворачивает их назад и тянет, всё сильнее и сильнее, пока Джисон почти не ложится спиной на столешницу. — Сиди смирно, принцесса, — опасно улыбается Чанбин, — не мешай. Он перехватывает запястья Джисона одной рукой, а другой отодвигает ящик стола и достает что-то длинное. Джисон скашивает глаза и видит верёвку. Прекрасно. Он улыбается и кивает. Каков был шанс совпасть фетишами с каким-то случайным качком на другом конце города? Чанбин связывает ему руки: быстро, профессионально, дёргает несколько раз, чтобы убедиться, что Джисон не выберется, а затем толкает Джисона в грудь, заставляя его окончательно лечь на спину. Это неудобно, немного больно в лопатках, но физические ощущения заставляют его отвлечься и забыть, перестать думать, поэтому он только рад и счастлив, и тянется пахом поближе, притирается к чужому члену, и Чанбин коротко стонет. — Не можешь сидеть спокойно, принцесса? — тянет он вопросительно. — Кажется, мне следует тебе помочь… Джисон снова кивает: да, ты сильный, помоги мне, пожалуйста, и Чанбин берёт его на руки, как девчонку, и несёт куда-то вглубь квартиры. В его спальне темно, и Джисон не видит, но чувствует под собой что-то неприятно холодное и шуршащее. Он все ещё лежит на спине, на своих связанных руках — Чанбину явно нравится видеть выражение лица партнёра. Он смотрит на Джисона несколько секунд, а потом наклоняется и вытаскивает из-под кровати какую-то коробку. — Вот так, принцесса, — говорит он и достаёт из коробки кляп с кольцом-распором. Диаметр кольца… внушает. Джисон задумывается: значит ли это, что у Чанбина такой толстый член, или он просто домысливает, потому что так до сих пор ничего не видел? Но продолжает лежать смирно, поскольку в этом и заключается суть их маленькой игры. И делает это всё то время, пока Чанбин надевает на него этот кляп и застёгивает на затылке. Челюсти сразу начинает ломить, холодный металл врезается в губы, раздвигает их, и Джисон больше не в состоянии ни закрыть рот, ни сглотнуть слюну. Чего он ещё не знает — это что кричать с этим кляпом тоже не получается. Но он узнает об этом почти сразу, потому что Чанбин отходит в сторону, щёлкает выключателем и выходит из спальни прочь. Джисон оглядывается. Он лежит на толстом целлофане, расстеленном в несколько слоёв поверх футона, и это… странно? Что такого можно придумать, чтобы пришлось подстраховаться настолько сильно? Чанбин возвращается, держа в руках ножницы. Он все ещё смотрит на Джисона с желанием, но уже не разговаривает с ним; он деловит и целеустремлён. Джисон мычит, когда тот становится коленями на целлофан и дёргает его на себя. Он думает, что его сейчас поцелуют, но Чанбин стаскивает с себя тренировочные легинсы, трусы и вываливает наружу толстый, красивый, длинный и розовый член с блестящей головкой. Джисон снова мычит: хочу, дай, мне нельзя думать, отвлеки меня, и Чанбин словно слышит его мысли. Он разворачивает Джисона головой к себе, словно тоже собирается отсосать в ответ, и бесцеремонно толкается прямо ему в рот. Его руки шарят по телу Джисона, что-то делают, и становится прохладнее, но Джисон может в этот момент думать только о том, чтобы не подавиться, чтобы принять всю эту длину и не захлебнуться слюнями и чем-то ещё, потому что Чанбин неаккуратен, силён и очень-очень возбуждён. Он двигается и прижимается, и, расслабив горло, Джисон принимает его всего, до конца. Чанбин снова стонет и ложится на него всем телом, кусает за голый живот, дышит на член Джисона, не даёт ему вдохнуть воздуха, и Джисон вздрагивает и давится в первый раз. Он рассчитывает, что его отпустят, дадут перерыв хотя бы на несколько секунд, но Чанбин этого не делает. Чанбин просто продолжает на нём лежать — или Джисону кажется, что он давит ещё сильнее, словно действительно хочет, чтобы он задохнулся. У него выступают на глазах слёзы, он пытается кашлять и не может, ему некуда, мышцам горла тоже некуда сокращаться, его тошнит, и этому всему тоже деваться некуда, и… Чанбин слегка отодвигается. Джисон давится, кашляет с открытым ртом, пытается дышать и поворачивает голову набок, давая содержимому желудка стечь вниз, и теперь понимает, зачем здесь целлофан, и теперь ему перестаёт нравиться происходящее. Но Чанбин смотрит вниз, на него, ловит пальцами кольцо во рту и снова тянет к члену. Джисон еле успевает вдохнуть про запас, как снова чувствует головку, скользящую внутрь по задней стенки горла. — Какая ты умница, принцесса, — Чанбин снова кусает его за живот и вдвигается до упора. Затем делает что-то ещё и выпрямляется. Скользит руками по груди Джисона и останавливает их на шее, наверняка чувствуя движение своего собственного члена в горле. И сжимает пальцы, сам снова вдавливаясь до конца, словно пытаясь подрочить себе сквозь Джисона, продавить его насквозь и проткнуть членом до самого желудка, потому что он давит так, что бритым лобком затыкает ему нос, и даже иллюзии дыхания теперь нет совсем, и Джисон снова начинает задыхаться и давиться под этими руками… Но Чанбину плевать. Он громко стонет, убирает руки и дрочит Джисону по всё ещё твердому члену. Если бы Джисон мог кричать — он бы кричал, но сейчас он отчаянно пытается выжить, потому что он беспомощен, ему нечем дышать, его буквально насилуют членом, и он не может ничего сделать, поскольку у него свободны только ноги, и, стоит ему дёрнуться слишком сильно, как Чанбин вжимает его в футон. В глазах начинает темнеть и мерцать, и он всё ещё пытается вдохнуть и не подавиться, но не может, это абсолютно противоположные действия для одних и тех же групп мышц, и он судорожно дёргается, потому что не может, не может, не может!.. И выключается. Когда он приходит в себя, ему хорошо и тепло, он лежит под тяжёлым одеялом, вокруг темно. Он наслаждается этим ощущением вкупе с пустотой в голове, и медленно анализирует собственное тело. У него болит буквально всё, включая задницу: рот, горло, шея, спина (лопатки особенно), местами живот, ноги и, собственно, жопа. И вся эта боль настолько хороша, настолько отвлекает от мыслей, что ему даже не хочется возмущаться. Так интенсивно, так много ему не давали ни разу, но, оказывается, он был к этому готов. Джисон поворачивается набок и делает два открытия разом. Во-первых, его правое запястье обхватывает нечто, что привязано верёвкой к изголовью кровати — но только правое запястье. Левое и обе ноги свободны. Он всё ещё может повернуться, хватает длины верёвки, но он всё равно снова ощущает призрак вчерашнего страха и сжимает зубы. Во-вторых, рядом лежит Чанбин и наблюдает за ним, словно находится в зоопарке и ему пять лет — по-прежнему с улыбкой, но теперь слегка обеспокоенной. — Как дела, принцесса? — в конце концов спрашивает он, протягивает руку и ласково заправляет ему прядь волос за ухо. Он посылает крайне противоречивые сигналы, думает Джисон, но всё равно наклоняет голову и прижимается щекой к руке. Нужно уметь быть благодарным окружающим за то, что они для тебя делают, как говорит его психотерапевт. Чанбин проводит пальцами по его нижней губе, оттягивает её и смотрит на следы, оставшиеся от кляпа. — Как ты себя чувствуешь? — повторяет он. Джисону всё ещё не хочется отвечать. Он не ощущает себя готовым разговаривать хоть с кем-то и хоть о чем-то. Тем более о себе. Он просто ловит палец Чанбина зубами и проводит по нему языком. Моргает и прикрывает глаза: да, мне комфортно и так. — Хорошая девочка, — хвалит тот. Джисон, всё ещё с закрытыми глазами, довольно вздыхает: — Да, оппа. Чанбин придвигается ближе, и Джисон чувствует, как его руки скользят по спине и прижимают ближе в объятиях. Ему тепло, хорошо, удобно, надёжно и, главное, не одиноко. Ему отчаянно хочется жить. Он улыбается, утыкается носом в шею Чанбина, от которой пахнет чем-то арабским, типа смеси мускуса и пачули, и засыпает.