Только на этот вечер

      Каждый день, неделя, месяц наполнен спокойной рутиной, которую Гермиона уже успела полюбить.       Ее работа в качестве разрушителя проклятий в Гринготтсе настолько тяжела, что иногда ей не остается ничего другого, как полагаться на легкую зависимость от любого времяпровождения вне работы. Даже спустя годы после окончания Хогвартса она едва ли знает, как будет выглядеть ее жизнь или где она окажется, с какой магией ей придется столкнуться в тот или иной день.       Ее жизнь выглядит совсем не так, как она предполагала, покидая Хогвартс.       И чаще всего ей это нравится.       Сидя на своем месте в Дырявом котле в пятницу вечером, с набитым желудком и плывущим по течению сознанием от нескольких стаканов виски, она позволяет своим мыслям дрейфовать. Легкая улыбка играет на ее губах, когда Гарри и Малфой препираются по поводу дела, которое они рассматривали на той неделе в ОМП, и последовавшего за этим бумажного беспорядка.       Панси насмехается, барабаня длинными красными ногтями по своему бокалу с вином.       — Клянусь, я слышала эту историю уже три раза, — говорит она, слегка повернувшись в ее сторону. Они обмениваются жеманными улыбками.       Если бы кто-нибудь много лет назад сказал Гермионе, что Гарри не только примет Малфоя в качестве своего напарника, но и начнет ему доверять и полагаться, она бы сочла его сумасшедшим.       Она также никогда бы не представила себе Гарри женатым на Панси Паркинсон.       — Кажется, я слышала об этом за обедом два дня назад, — мягко говорит Гермиона.       Гарри выпрямляется, разминая плечи.       — Хорошо, — говорит он, поправляя очки. — Мы больше не будем поднимать эту тему.       Бормоча что-то себе под нос, Малфой делает длинный глоток своего эля и подает знак бармену принести еще один.       — Отлично, — добавляет он и опускается на свое место.       Все они работают на тяжелой работе, и хотя они собираются почти каждую пятницу за этим самым столом, существует негласное правило, что в это время необходимо оставлять работу за пределами бара. За исключением редких случаев, все они его придерживаются достаточно хорошо.       Лишь на мгновение взгляд Гермионы задерживается на Малфое. На том, как он ставит свой новый бокал с элем ровно на подставку, как его длинные пальцы обхватывают бокал, прежде чем он делает глоток. Рукава рубашки, закатанные до локтей, демонстрируют напряженные мышцы его голых предплечий. Темная оправа очков, сидящих на переносице, слишком хорошо дополняет его внешний вид.       Тепло, разливающееся по ее телу, когда его глаза скользят вверх и останавливаются на ее, не имеет ничего общего с огневиски, стоящим перед ней.       Она уже не в первый раз любуется бледной кожей его рук, нетронутой шрамами, оставшимися там, где алебастровую поверхность когда-то украшала Темная метка. Он не тот мальчик, которого она знала в Хогвартсе, и ей часто приходится напоминать себе, что теперь это не должно иметь значения.       Хотя он работает с ее ближайшим другом, который женат на одной из его ближайших подруг, между ними нет ничего, кроме сердечного знакомства и множества плохих воспоминаний.       — Я видела твою маму на этой неделе, — начинает Панси, и Гермиона с благодарностью замечает, что разговор перешел в другое русло. Панси устремляет на Малфоя пристальный взгляд. — Чтобы уточнить некоторые детали вечеринки фонда в этом году.       Малфой тяжело вздыхает.       — Не сомневаюсь.       — Она очень взволнована, Драко, — укоряет Панси. — Самое меньшее, что ты мог бы сделать, это потакать ей.       — Я и так ей потакаю, — ворчит он. — Вечеринка фонда, ежегодная благотворительная акция в больнице, фонд помощи сиротам войны… клянусь, она забыла, что у меня есть настоящая карьера, которая тоже требует моего времени.       Панси только щелкает языком.       — Твоя мама много делает для волшебного общества.       Это не новость для всех присутствующих. После того, как закончилась война и Люциус Малфой оказался в Азкабане, Нарцисса внесла большой вклад в развитие волшебного общества. Насколько Гермиона может судить, с каждым годом ее усилия только возрастают. Ежегодная вечеринка Фонда Малфоев — самое грандиозное мероприятие в ее коллекции.       — Это так, — не отрицает Малфой, хотя изгиб его рта, направленный вниз, говорит о том, что он все еще недоволен этим разговором.       Рот Панси искривляется от смеха.       — Мы обсуждали тебя.       Он снимает очки, протирает глаза и опрокидывает в себя полстакана эля.       — Очаровательно.       Гарри, сидящий рядом с Малфоем, не пытается скрыть своего веселья по поводу всего этого сценария. Ни для кого не секрет, что Нарцисса Малфой хочет, чтобы ее сын поскорее женился и произвел на свет наследника, а Панси — ее идеальное оружие влияния.       — Дай угадаю, — продолжает Малфой, прежде чем Панси успевает открыть рот, — она пригласила множество женщин из приличного общества, и ей не терпится подсунуть меня как можно большему их числу, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.       Панси неодобрительно фыркает.       — Что-то в этом роде.       Гермиона тянется к своему огневиски, пытаясь подавить беспокойство, поселившееся в ее желудке, и делает глубокий глоток. Иногда она задается вопросом, не настолько ли высоки его стандарты, что он никогда не найдет никого, кто бы соответствовал им? Или же он просто не хочет следовать архаичным идеалам своей матери?       В любом случае, это не ее дело — и неважно, что он нравится ей уже много лет.       На данный момент стало бы проще, если бы он женился. Чтобы у нее не было выбора, кроме как отказаться от такого вынужденного интереса.       — Если ты так это ненавидишь, — вмешивается Гарри, — почему бы просто не прийти с кем-то?       — Потому что я отказываюсь подвергать какую-то бедную женщину тому допросу, который она получит. Моя мать никогда бы не оставила ее в покое.       Гермиона возвращает внимание к остаткам своего напитка, крутя последние капли жидкости по дну бокала. Какая-то часть ее души желает, чтобы они вернулись к рассказу о своих неудачах с бумажной работой — потому что она не может представить себе более ужасной темы, чем любовная жизнь Малфоя с самыми красивыми и обеспеченными женщинами в обществе.       Она так увлеклась изучением своего бокала, что почти пропустила мимо ушей вопрос Гарри:       — Почему бы просто не взять с собой Гермиону?       — О-о-о! — восклицает Панси, ее глаза сияют. — Это отличная идея. Нарциссе нравится Гермиона.       — Я не знаю, что ей нравится, — слабо говорит Гермиона, ее сердце стучит в груди в странном, неустойчивом ритме. — И это, вероятно, не…       — Вероятно, это не очень хорошая идея, — глаза Малфоя снова остановились на ее, беспокойство искажает его выражение лица. — Потому что тогда моя мама подумает, что мы вместе, и Грейнджер никогда не увидит этому конца.       — Точно, — добавляет Гермиона. — Да. Так и есть.       — И что? — спрашивает Гарри, ухмыляясь. — Вы же будете знать, что все не так. Просто дружеское одолжение.       Мерлин. Иногда Гермиона задается вопросом, не является ли она настолько прозрачной, что Гарри может видеть сквозь нее отчаянный интерес, который наполняет ее каждый раз, когда Малфой находится рядом. И может быть, так оно и есть — может быть, она не настолько хорошая актриса.       Малфой делает еще один глубокий глоток своего эля, его взгляд устремляется вдаль.       — Грейнджер ничем мне не обязана.       — Я не возражаю, — слышит она свои слова, которые вырываются сами собой. И тут же сдерживает гримасу. Меньше всего на свете ей хочется притворяться его спутницей — изображать что-то, зная, что это ничего не значит. Но вместо этого ей удается натянуто улыбнуться. — Если это на время отвлечет твою мать от твоих дел. При условии, что ты потом все прояснишь.       Она абсолютно не против.       Она не может придумать много вещей, против которых она возражает больше.       Но когда глаза Малфоя встречаются с ее глазами и между его бровями пролегает морщинка, в них мелькает надежда, и она понимает, что сейчас у нее не хватит сил взять свои слова обратно.       — Я не могу просить тебя об этом, — говорит он, голос низкий, как будто он говорит только с ней, а вокруг — никого. — Но я не могу отрицать, что эта помощь мне бы пригодилась.       Гермиона никогда не считала себя одной из тех женщин, которые принимают хлипкие решения, чтобы угодить мужчине. Пока не познакомилась с Драко Малфоем. Даже сейчас она знает, что между ними ничего нет и никогда не будет.       Но, черт возьми, она не знает, как сказать ему нет, даже не может придумать слабые отговорки, потому что вечеринка уже несколько месяцев обведена у нее в календаре. Они с Панси купили свои платья несколько недель назад.       — Всего на один вечер, — вздыхает она.       На его лице появляется облегчение: что-то похожее на неверие, что-то похожее на улыбку.       — Ты, — говорит он, — лучшая, Грейнджер. Я тебе должен.       — Отлично, — слышит она свой шепот.       И когда зеленые глаза Гарри смотрят на ее с проблеском веселья, ее охватывает внезапное и сильное желание вырыть себе яму, в которой она могла бы исчезнуть от всего мира.       Гермионе не нужно размышлять над ситуацией, чтобы понять, что это плохая идея, — то, что она согласилась быть спутницей Малфоя на вечеринке, не было мудростью, — но она не может сейчас взять свои слова назад. Не сейчас, когда торжество стремительно приближается, а она без раздумий соглашается на плохо продуманный план.       И какая-то частичка себя, которой она не смеет потакать, жаждет провести вечер рядом с ним, пусть даже всего один раз. Даже если в конце вечера чары разрушатся, и ей придется вернуться в мир, где она притворяется, что не тоскует по нему.       

***

      Несмотря на это, холодное предчувствие поселяется в ней, когда она готовится к вечеру — в миллионный раз поправляет прическу, украшения, туфли.       Это не имеет значения. Не должно иметь значения.       Она видела Малфоя на десятках подобных вечеров и благотворительных мероприятиях, но ни разу не привлекла его внимания. А если и попадала в его поле зрения, то они просто не сходились во взглядах. Слишком много плохого прошлого, чтобы между ними что-то произошло, и она смирилась с этим фактом… в большинстве своем.       Входя в Малфой-мэнор раньше времени, она испытывает внезапную волну нервного напряжения. В комнате уже собралось небольшое количество людей, и домовой эльф движется впереди ее мантии.       Однако вместо него рядом оказывается Малфой, и она моргает от его внезапного появления.       Его пальцы обвились вокруг воротника ее мантии, а глаза задерживаются на ней, когда он тихо говорит: <tab — Привет. Спасибо, что пришла, — Затем, громче: — Спасибо, Патрокл. Я присмотрю за мисс Грейнджер.       Эльф отвешивает глубокий поклон и отходит, чтобы помочь другому гостю.       Сердце Гермионы словно застревает где-то между грудью и горлом.       — Привет.       Долгое время Малфой не двигается, наблюдая за ней с выражением, которое она не может прочесть, пока он не говорит:       — Ты сегодня прекрасно выглядишь.       Она внезапно хорошо осознает, насколько гладок шелк ее платья, насколько смел разрез на ее спине.       Ее щеки заливает тепло, но она сохраняет решимость, изучая его сшитый на заказ костюм, и мягко отвечает:       — Как и ты. Спасибо.       Костюм сидит на нем, как перчатка, идеально сшитый для его высокого роста и стройных линий тела. Серебро его галстука подчеркивает яркие искры в его серых глазах. Ее желудок сжимается от жара, и она отводит взгляд, чтобы не задерживаться на нем слишком долго. Он вешает ее мантию в шкаф, его пальцы ловки, как будто это не совсем незнакомое действие, и Гермионе приходит в голову мысль, что за все время, пока они вращаются в орбите существования друг друга, они редко остаются наедине.       Малфой снова поворачивается к ней лицом, выпуская длинный вдох — как будто ему тоже нужно подготовиться к предстоящему вечеру.       — Я действительно ценю это. Надеюсь, ты не чувствовала себя обязанной, когда Поттер об этом заговорил.       Обязанной — не то слово, но она не знает, как признаться в буйстве своих чувств, не выдав слишком многого.       — Я не против, — вместо этого говорит она. — Мы ведь друзья, верно?       Это слабое слово для описания осторожной вежливости, которая обычно висит между ними, но она полагает, что прошло уже достаточно времени, чтобы она могла назвать его другом.       — Верно, — отвечает он, прочищая горло. — Друзья.       Его глаза сужаются, и она задается вопросом, не перегнула ли палку, сказав так много. Если он вообще не считает ее другом.       — Кроме того, — продолжает она, сжимая руки в кулаки, — это все равно только на сегодня, а потом мы будем жить дальше, как будто этого никогда не произошло.       На мгновение он ничего не отвечает, его лицо тщательно сохраняет нейтральное выражение. Затем на его лице появляется намек на улыбку, и он взмахивает рукой, чтобы она могла просунуть свою руку в его локоть.       — Конечно. Пойдем? Надеюсь, ты подготовилась к тому, что моя мать будет тебя изучать, как под лупой.       — Да, — отвечает Гермиона, не обращая внимания на трепет в груди, пока они идут к бальному залу. — Хотя, признаюсь, я надеюсь, что она будет настолько отвлечена событиями вечера, что у нее не будет времени задавать вопросы.       — Ах, — размышляет он. — Как блуждающий в лабиринте живой изгороди.       — Как в лабиринте!       Искренняя улыбка играет в уголках его рта.       — Моя мать иногда спрашивает меня о самых странных вещах. Но это прекрасный лабиринт, если я сам так говорю.       В ответ она улыбается.       — Меньшего я и не ожидала.       Когда его глаза ловят ее взгляд, в них блестит теплота.       Гермиона не может отделаться от ощущения, что это самая худшая идея, на которую она когда-либо соглашалась.       

***

      Проклятый Поттер.       Большую часть времени этот человек является огромной занозой в заднице Драко — несмотря на то, что у них не было выбора, они доверяли друг другу свои жизни больше раз, чем Драко может сосчитать. Когда Робардс впервые объявил их партнерами по работе, Драко был уверен, что Поттер поднимет шум и заставит отдел выбрать кого-то другого.       Но он воспринял это спокойно.       Большую часть времени Драко принимает и признает роль Поттера в своей жизни.       Когда он предложил Грейнджер посетить торжественный вечер в качестве его спутницы, Драко мог бы проклясть его, если бы его палочка оказалась в пределах досягаемости.       Драко не помнит, чтобы в Хогвартсе он был особенно наблюдательным — но он полагает, что у них не было выбора, кроме как развить эти инстинкты. И они с Поттером проводят вместе весь день. Должно быть, он в последнее время заметил что-то в поведении Драко по отношению к этой ведьме. То, как он следит за ней взглядом, когда они встречаются по пятницам в «Дырявом».       Как он слишком внимательно следит за ней, когда она говорит. Но все же он думал, что был осторожен.       Теперь он не может отрицать, что ситуация сделала такой поворот, который ему очень нравится — если бы это было на самом деле.       Грейнджер давно привлекала его внимание, даже когда они существовали лишь на периферии друг друга. Теперь, чем больше он ее замечает, тем больше не может этого отрицать. А сегодня она еще более сногсшибательна, чем он когда-либо видел.       То, что эта женщина рядом с ним, у его руки, — пусть даже только на одну ночь, — немного укрепляет его спину и расправляет плечи. Он знает, что у него никогда не хватит смелости пригласить ее на нормальное свидание — он не может представить себе мир, в котором она скажет «да», — поэтому ему остается проклинать Поттера за это видение того, какой она могла стать.       И все, что он может сделать, это извлечь из этого максимальную пользу.       — Драко! — восклицает мать, сразу же заметив его. Любой другой человек не заметил бы удивления, промелькнувшего на ее лице, когда она видит Гермиону Грейнджер рядом с ним — его мать не кто иная, как непревзойденная светская львица, — но его челюсти сжимаются от блеска в ее глазах. — Мисс Грейнджер, как замечательно видеть вас сегодня вечером.       — Мама, — мурлычет Драко, прикасаясь поцелуем к ее щеке. — Поместье выглядит потрясающе — ты превзошла саму себя.       Неважно, что он провел здесь бесчисленное количество часов за последние недели, помогая все подготовить.       — Здравствуйте, миссис Малфой, — говорит Грейнджер, цепляя на губы скромную улыбку. Она играет роль неожиданного сопровождающего, как прирожденный мастер, не то чтобы он ожидал чего-то меньшего. — Я тоже рада вас видеть.       Нарцисса лучится счастьем — хотя Драко слишком хорошо ее знает, чтобы думать, что она это так просто оставит. На самом деле, он боится, что она застанет его одного. Если уж на то пошло, она выглядит так, словно ей эта идея доставляет слишком большое удовольствие. Его пронзает дрожь тревоги, когда он напоминает себе, уже не в первый раз, что это ничего не значит. Грейнджер просто жалеет его, притворяясь на этот вечер.       Она решительно напомнила ему, что они только друзья, когда приехала.       — Я надеюсь, что вам обоим понравится торжественный прием, — говорит Нарцисса. — Обязательно посетите сады — Драко приложил немало усилий для их обустройства.       Тепло заливает его щеки, когда его мать уплывает, вся в бледно-голубом и изящная.       Грейнджер смотрит ему в глаза.       — Это было не так уж плохо.       Он морщится.       — Просто подожди.       К его огромному облегчению, Грейнджер — приятная компания. Хотя он ожидал, что между ними возникнет неловкость, она приняла ситуацию спокойно, и у них выходит поддерживать относительно непринужденную беседу в течение первого часа. Она любезна со всеми великосветскими примочками, которые Драко обычно ненавидит, в совершенстве играя роль его спутницы.       Мерлин, это заставляет его хотеть ее еще больше.       Его пальцы касаются ее спины, когда они идут по бальному залу, обнаженной кожи вдоль смелого выреза ее платья. Но если она и удивлена этим действием, то не подает виду, когда щеки Драко заливает тепло.       — Напитки, — шепчет он. — Хочешь что-нибудь выпить?       — Пожалуйста, — она мягко улыбается ему. — Здесь довольно жарко.       «Это преуменьшение», — думает Драко, когда от ее присутствия рядом с ним ему весь вечер было жарко. Он чопорно кивает, оставляя ее возле стола с изысканными закусками.       Присоединившись к небольшой очереди за напитками в баре, он смотрит на часы, но когда поднимает глаза, рядом с ним оказывается Нарцисса. Драко напрягается и произносит:       — Мама.       — Гермиона Грейнджер, Драко? — спрашивает она сдавленным голосом, чуть громче, чем шепотом. — Когда ты сказал мне, что у тебя есть пара на сегодняшний вечер, я, конечно, не ожидала такого.       — Так вышло, — отмахивается он, придерживаясь той истории, которую они придумали на случай, если его мать в следующий раз будет разыскивать Грейнджер. — Ты знаешь, что мы знакомы уже много лет. Не должно быть новостью то, что я приведу ее сегодня вечером.       — Никаких проблем, — говорит Нарцисса, сохраняя на лице скромную улыбку. — Только я могла узнать заранее. Как долго это продолжается? Собираешься ли ты ухаживать за ней должным образом? Полагаю, нам придется организовать встречу с ее родителями…       — Это свидание, мама, — отрезал он. — Мы не планируем скорой помолвки.       Его мать напрягается от обиды.       — Ты знаешь, что я просто хочу лучшего для…       — Свидание, — твердо повторяет он. — Одно единственное свидание. Я даже не знаю, видит ли она, что это куда-то приведет.       Наглая ложь, учитывая, что между ними вообще ничего нет. И ему лучше помнить это, чем позволять себе цепляться за смутную надежду.       Нарцисса фыркает, поднимая подбородок.       — Конечно, она признает правду. Она могла бы поступить и хуже.       Драко не знает, как реагировать на это, когда он считает скорее наоборот. Когда она — героиня войны, а он — бывший Пожиратель смерти. Когда он знает, что не заслуживает ее внимания. Возможно, именно по этой причине он никогда не пытался пригласить ее на свидание, хотя она все чаще привлекала его внимание по мере того, как проходили месяцы. Они стали чаще видеться — особенно с тех пор, как Поттер и Панси поженились.       Поэтому он лишь отвечает:       — Это ее выбор.       Невольно его взгляд мечется по комнате, какая-то его часть отчаянно пытается найти Грейнджер и понять, что она не просто оставила его разбираться с этим в одиночку. Он улавливает мягкую морскую пену ее платья, но замечает, что она беседует с Блейзом Забини и Тео Ноттом. Его челюсти сжимаются, когда Блейз что-то говорит, чего Драко не может расслышать, по его лицу расползается ухмылка, а Грейнджер смеется.       Это даже не свидание. Он не имеет права на какие-либо чувства к ней.       Проходит несколько мгновений, прежде чем он осознает, что его пальцы плотно сжаты в кулак. Осторожно он разжимает руку и прижимает ее к боку.       Очередь за напитками продвигается слишком медленно, на взгляд Драко, его мать болтает об украшениях и гостях, а когда его взгляд снова переходит на друзей, разговаривающих с его партнершей, он задумывается о том, чтобы совсем отказаться от напитков.       Он не может ворваться в зал и демонстративно увести Грейнджер. Он не переживает из-за Тео, но его волнует то, как Блейз смотрит на нее. Если его мать и замечает какие-то изменения в напряжении, которое овладевает им, когда он бросает случайные взгляды в их сторону, она ничего не говорит.       Наконец, он забирает их напитки, прилагая все усилия, чтобы выглядеть так, будто он не спешит вернуться к Грейнджер. Скользнув рядом с ней, он сует ей в руку фужер с шампанским и смотрит на Блейза холодным взглядом.       — Блейз, — произносит он. — Тео. Надеюсь, вы оба наслаждаетесь торжеством, — он снова кладет свободную руку на спину Грейнджер, замечая, как Блейз следит за этим движением.       Хорошо. Последнее, что нужно Драко, это чтобы один из его самых старых друзей посягнул на его вечернее свидание — какой бы замысловатой ни была их игра. К его огромному облегчению, Грейнджер не отстраняется от прикосновения. Более того, она наклоняется чуть ближе, даря ему теплую улыбку, которую он изо всех сил хотел бы видеть искренней.       — Так и есть, — говорит Тео, и по его лицу расползается ухмылка. Он бросает взгляд на Блейза. — Мы просто поздоровались с твоей спутницей — теперь лучше пойдем.       Драко не очень нравится то, как он задерживается на слове «спутница», или то, как он обращается к Грейнджер, как будто они оба ее не знают, но он сбрасывает напряжение со своих плеч, поворачиваясь к ней лицом.       — Ты не… не рассказала им, — тянет он, потягивая свой напиток.       — Нет, — отвечает она. — Они сами пришли и решили повести себя так странно.       Смех вырывается прежде, чем он успевает себя остановить, и на его лице появляется улыбка.       — У них это хорошо получается.       Они усаживаются за пустой столик у стены, часть приличий улетучивается из них обоих в свете того, что они остаются наедине. Грейнджер задерживает на нем взгляд, потягивая шампанское, она вскидывает брови, словно хочет что-то сказать, и под кожей Драко вспыхивает нервозность.       — Я удивлена, — наконец говорит она, — что тебе все это безразлично. Я думала… ну, конечно, когда я росла, я считала, что тебе нравятся такие вещи. Все эти светские дамы, фанатеющие от тебя.       Эти слова застают его врасплох, и он не может дать им оценку, и из его горла вырывается насмешка.       — Не от меня они фанатеют. Это все поместье и хранилища, которые ко мне прилагаются. Для многих здешних женщин вершина достижений — найти богатого мужа и всю жизнь порхать от одной светской тусовки к другой. Не то чтобы я мог осуждать их за это, ведь это все, что они знали.       Грейнджер все еще смотрит на него расчетливым взглядом, когда он замолкает, и ему хотелось бы узнать, о чем она думает. Наконец, она мягко спрашивает:       — Это не то, чего ты хочешь?       — Нет, — он хмурится, покручивая шампанское в своем бокале. — Я мог бы безбедно жить на богатство моих предков, Грейнджер. Мне не нужно работать. Мне точно не нужно было становиться аврором.       Они никогда не говорили так, никогда так честно и открыто, но каким-то образом он уже знает, что она понимает, почему он это сделал. Возможно, это из-за ее дружбы с Поттером или просто потому, что они все пережили одну и ту же войну. И, к лучшему или худшему, они все делают все возможное, чтобы пережить ее и сейчас.       — Я понимаю, — тихо говорит она. — И если уж на то пошло, я уважаю это в тебе. И уже давно.       Его желудок скручивается в тугой узел от ее слов, дыхание вырывается, словно она ударила его в грудь. Ему требуется мгновение, чтобы собраться.       — Спасибо, Грейнджер. Я ценю это.       Потому что каким-то образом ее мнение значит для него больше, чем он даже осознавал — больше, чем мнение Поттера. Больше, чем мнение его матери.       Ее улыбка мягкая, неуверенная, словно она не знает, как преодолеть этот разрыв, который оставил их по сторонам уязвимой стены.       Драко отводит взгляд, отпивая изрядную порцию шампанского. За то время, что он простоял в очереди, ему следовало заказать два.       — Почему ты согласилась? — спрашивает он, не в силах встретить ее взгляд. — На сегодняшний вечер, я имею в виду.       Она тоже отводит взгляд, наблюдая за тем, как несколько пар движутся по танцполу.        — Ты говорил, что окажешь мне услугу.       Драко не сразу понимает, что она шутит, пока она не одаривает его наглой улыбкой.       — Ты согласилась не поэтому.       Она хмыкает и снова поворачивается к нему.       — Нет, не поэтому, — ее голос понижается почти до шепота. — Может быть, я просто подумала, что это может быть весело. И у меня нет для тебя лучшего ответа, чем этот.       Он не может представить, что это истинная причина, если все их знакомство было некомфортно поверхностным. Что-то похожее на разочарование сжимает его грудь, но он пытается отмахнуться. Она не обязана говорить ему правду, так же как не была обязана ему жертвовать частью своего вечера.       — Ну, — наконец произносит он, понимая, что она ждет его ответа, — я, например, веселюсь, — он отставляет свой бокал и улыбается, когда она отставляет свой. — А моя мама практически выбирает цветовую гамму для нашей свадьбы.       — Мерлин, она сумасшедшая.       Они обмениваются улыбками по этому поводу, хотя в ней чувствуется горечь. Он почти слишком хорошо может представить себе это — как они лучше узнают друг друга. Вместе вливаются в ритм жизни. Исследуя ее, будущее и все, что может появиться впереди.       Но он понимает. Он понимает, что существует слишком много вещей, которые удерживают их друг от друга. Что это никогда не будет иметь смысла.       Его взгляд на мгновение падает на Панси и Поттера в другом конце комнаты. В тот момент, когда он встречается глазами с Панси, он видит, как широкая ухмылка расплывается по ее лицу, прежде чем она обменивается взглядом с Поттером.       Драко отворачивается. Черт бы их обоих побрал.       — Она очень опытна в организации вечеринок, — справляется он. — Это будет пышное мероприятие.       И он понимает, что не стоит притворяться, что у свадьбы есть хоть какой-то шанс. Улыбка при этой мысли исчезает с его лица, и они оба отводят взгляд.       — Думаю, так и будет, — вздыхает Грейнджер, ее лицо напряжено. Веселье сразу же испаряется, когда она допивает последний бокал шампанского и аккуратно ставит его на стол. На мгновение Драко думает, что она может решить закончить вечер пораньше — и он не сможет ей в этом отказать, когда она уже сделала больше, чем требовалось. Но она лишь вздыхает и говорит: — Мы должны потанцевать. Люди будут ждать от нас танцев.       — Будут, — он не знает, сможет ли он выдержать ощущение ее объятий, прижатого к нему тела. Не знает, сможет ли он вынести разочарование, когда они расстанутся. — Ты права. Давай потанцуем.       

***

      Гермиона не ожидала такого отчаяния, которое охватывает ее после одного танца с Малфоем. Но теперь, спустя несколько песен, она не хочет вырываться из его объятий. Она никогда не захочет забыть об этой ночи. Она будет хранить воспоминания в пробирке, чтобы пересматривать их в мельчайших подробностях, хотя знает, что это бессмысленно.       Малфой не заинтересован в ней. Этот мир ей не понять, как бы она ни старалась. Она никогда не впишется в него — да ей и не нужно вписываться. Она не хочет такого существования, особенно после того, как услышала его слова о нем. Но какая-то ее часть не может отрицать, что это может облегчить ей жизнь.       Его руки обнимают ее крепко и уверенно, и она погружается в его грудь, позволяя себе эту поблажку в единственную ночь. Этот единственный шанс представить, какой может быть жизнь с ним. И она знает, что никогда не сможет вернуться назад. Никогда не избавится от мечтаний о том, что могло бы произойти. Не сейчас, когда она видит его более глубокую сторону. Долгое время она знала о своих чувствах к этому человеку, пусть и односторонних. Теперь же она понимает, что соглашаясь на это мероприятие, она только усложняет себе жизнь.       Они легко переходят от одного танца к другому, с каждым разом становясь все ближе друг к другу. Ее веки трепещут, сердце стучит в груди в бешеном ритме, и она жаждет потерять себя в нем.       Он проводит кончиками пальцев по ее позвоночнику, прохладно касаясь спины, задевая распущенные локоны, сбегающие с затылка. Гермиона тяжело дышит, прислонившись щекой к его груди. Мягкий стук его сердца пульсирует на ее коже сквозь рубашку, его руки держат ее так близко, что она может почти притвориться, что это реально.       Почти притвориться, что это что-то значит. Как будто все это не прикрытие.       Эмоции накатывают на нее, оседая в груди, как камень, и угрожая затопить ее под своим весом.       В уголках ее глаз появляется жар, и, охваченная внезапным страхом, она быстро моргает, чтобы глаза не заслезились. Ей хочется прижаться к нему, остаться здесь навсегда, но с каждым ударом сердца она чувствует, что скользит к пропасти, и не знает, сможет ли вернуться.       Поэтому, собрав все силы воли, она вырывается из его объятий, отводя глаза, чтобы он не смог все прочитать на ее лице. Он увидит ее насквозь, как облачко на ветру.       — Я хочу немного подышать воздухом, — вздыхает она, ее голос становится более слабым, чем того хотелось.       — Да, — бормочет Малфой, проводя рукой по волосам. — Да, это хорошая идея.       Даже когда он идет с ней к стеклянным дверям, ведущим в сады, за которыми пляшут серебряные и золотые огоньки, она не может заставить себя посмотреть на него. Не потому, что ее сердце в равной степени колотится и пульсирует. В ее крови бурлит осознание того, что она хочет его.       — О, — задыхается она, глядя на обширную территорию Малфой-мэнора. Ей с трудом удается сглотнуть. — Малфой… Драко — это невероятно.       Он пожимает плечами, его рот перетягивает самодовольная улыбка.       — На самом деле, ничего особенного.       Она совсем забывает об украшенных садах, о лабиринте из живой изгороди, обо всем, что, как она знает, он сделал, чтобы оживить территорию к торжественному мероприятию фонда. Извилистый лабиринт перед ней был потрясающим: высокие живые изгороди, заросшие разнообразными ночными цветами, сказочные огни, дрейфующие в воздухе во всех направлениях, дающие достаточно света, чтобы она могла все это видеть.       Она всегда знала о его способностях к магии, даже в Хогвартсе, но только сейчас она осознает, что он не использует всю широту возможностей, работая в офисе авроров.       — Я бы с удовольствием посмотрела, — вздыхает она и инстинктивно тянется к его руке, прежде чем ловит себя на этом. Хотя в саду есть и другие люди, никто специально не обращает на них внимания, и она не хочет переступать тщательно выстроенные между ними границы.       Но он ловит ее руку в свою, в его глазах появляется блеск, когда он притягивает ее к себе и переплетает свои пальцы с ее собственными.       Это все напоказ. Она знает, что это так. Они не могут просто весь вечер изображать чопорность и формальность, потому что никто в это не поверит, и когда она согласилась на эту авантюру, она согласилась на все, чтобы казаться убедительной.       Больше ничего не нужно.       Когда он подносит костяшки ее пальцев к своим губам, когда ее сердце вот-вот грозит вырваться из груди, ей удается сохранить себя в целости и сохранности. Ей едва удается устоять на ногах, хотя все, чего она хочет, — это притянуть его к себе. Почувствовать вкус дорогого шампанского на его губах и золотистую щетину на его челюсти.       Дрожь пробегает по ее позвоночнику, когда они входят в лабиринт, прохладный ночной воздух охватывает ее, и без единого слова Малфой снимает пиджак и накидывает его ей на плечи. В галстуке и подтяжках ему все равно удается выглядеть безупречно.       — Спасибо, — вздыхает она, и их взгляды встречаются. Пиджак пахнет его одеколоном, как все, чего она хочет, и все, чего не может иметь. Аромат глубокий и сумрачный, с нотками чего-то свежего.       Гермионе хочется зарыться в него носом.       Уголок его рта подергивается, когда он смотрит на нее в пиджаке.        — Я не могу позволить своей спутнице замерзнуть, — отвечает он, — не так ли?       Она жаждет, чтобы это оказалось правдой. Когда его рука снова находит ее, она сама соединяет их пальцы. Она смотрит на него, ловит отблеск луны, мерцающей серебром в его глазах.       — Ты не можешь, — отвечает она с улыбкой. Она обводит взглядом пустоту лабиринта вокруг них. — Хотя… Я не уверена, что кто-то обращает на нас внимание.       Как только слова срываются с ее губ, она напрягается. Они звучат как испытание, как вызов.       Несмотря на это, он тянет ее за соединенные руки глубже в лабиринт, притягивая к себе, словно они окружены людьми, и это просто еще одна часть спектакля.       — Для протокола, — говорит он, пока они идут, и живые изгороди возвышаются над ними, этот проход более узкий, чем предыдущий. Его глаза напряженно всматриваются в темноту впереди. — На самом деле я не знаю выхода.       — Что? — она оборачивается, чтобы посмотреть на него. — Но ты построил его.       — Его построила магия, Грейнджер, — его рука крепко сжимает ее, притягивая к себе. — Я не смогу запомнить каждый поворот.       Если быть честной, то сейчас, когда он так близок и открыт, когда его сильная рука теплеет в ее руке, Гермионе все равно, выйдут ли они когда-нибудь из лабиринта. Даже если они проведут здесь ночь. Даже если они проведут здесь остаток своей жизни.       — Для ясности, мы заблудились, — бормочет она.       Он бросает на нее взгляд, уголок его губ внезапно дергается.       Несмотря на его пиджак, по ней пробегает холодок, и она достает свою палочку, спрятанную в платье.       — Мы просто…       — Ты не сможешь сбежать с помощью магии, — рычит он. — Я наложил заклятия, чтобы предотвратить использование магии для поиска выхода, за исключением экстренных случаев. Нам придется самим искать дорогу.       Луна уже высоко в небе, и они достаточно углубились в лабиринт, чтобы она больше не слышала криков и смеха, доносящихся из садов. Лабиринт достаточно велик, чтобы заблудиться в нем, но она не видела никого с тех пор, как они в него вошли.       — Конечно, мы сможем разобраться, — бормочет она, бросая на него косой взгляд. — Мы ведь вдвоем.       Он поворачивается к ней лицом, и коридор становится настолько узким, что они оказываются почти грудь к груди. Лунный свет играет на резких чертах его лица, и у нее перехватывает дыхание.       — Думаю, мы можем, — бормочет он, его пальцы касаются ее руки. Гермиона притягивает его ближе, соединив их руки, сердце бешено колотится в груди от смелости его слов. Но, возможно, они скользили по этим границам всю ночь.       Она запускает пальцы в шелк его галстука, не сводя с него глаз.       В уголках его рта играет намек на улыбку.       — Никто за нами не наблюдает.       Гермионе все это безразлично, но она не может подобрать слов. Не тогда, когда она так боится того, что он может сказать. Не тогда, когда она боится его отказа. Всю ночь они существовали в промежуточном состоянии, когда она может притворяться, что то, чего она хочет, не является тем, что ей нужно, но она боится переступить черту и узнать, что он не чувствует того же.       Несмотря на это, она делает резкий вдох.       — Мне все равно.       Они так близко, что она чувствует вкус шампанского в его дыхании, видит серебро в его серых глазах. Его взгляд пронзает ее насквозь, словно ища чего-то, что она не знает, что может предложить. Но Мерлин, Гермиона не будет Гермионой, если не хочет попробовать.       — Мне тоже все равно, — его ладонь обхватывает ее бедро и нежно сжимает, он освобождает их сцепленные пальцы, чтобы провести по изгибу ее щеки.       Его энергия настолько всеобъемлюща, что от прилива адреналина в венах она отступает на шаг назад, и ее спина сталкивается с твердой изгородью. Она сглатывает, подыскивая слова, которые никак не могут прийти на ум, но все, что она может сделать, это притянуть его к себе.       Его губы в неуверенном прикосновении, дразнящем жаре встречаются с ее губами, затем снова, более крепко, более тесно. Она обжигается прикосновением его рук, ощущением его тела у своего…       Гермиона запускает руки в его волосы, и в ее горле зарождается стон. Языком он дразнит ее и проникает в рот, углубляет поцелуй, словно не только она мечтала об этом моменте.       Этого достаточно, чтобы подбодрить ее, кровь стучит и бьет в ушах, желая, чтобы он полностью притянул ее к себе, прижав к изгороди. И она целует его так, как боялась, что никогда не поцелует, — с желанием, отчаянием, вкладывая в поцелуй все кусочки души, которые так долго этого хотели.       — Грейнджер, — шепчет он, ее имя — привкус тайны на его языке, обещание в ее душе. Его руки блуждают по ее талии и спине, перебирая распущенные локоны.       Она чувствует, как он прижимается к ней, твердый и упругий, и возбуждение захлестывает ее. Ей кажется, что она никогда не хотела никого больше.       Они тяжело дышат, отстраняясь друг от друга, и Гермиона проводит кончиками пальцев по четким линиям его лица, отмечая все частички, к которым она жаждет прикоснуться. Она скользит руками по его шее, груди, животу…       Драко с тихим смехом ловит ее руки, и улыбка искривляет губы Гермионы.       — Нет? — вздыхает она, прижимаясь к его губам. Теперь, когда она знает его на вкус, сможет ли она когда-нибудь насытиться?       — Да, — отвечает он, снова углубляя поцелуй. — Абсолютное да. Но не здесь.       Мерлин, как же ей хочется прикоснуться к нему. Почувствовать прикосновение его обнаженной кожи к своей. Узнать каждую черточку его тела так, будто у нее никогда больше не представится такой возможности.       — Мы застряли здесь, — вздыхает она, ища тепла в его взгляде, которое, как она знает, отражается в ее собственном. — Если только это не считается чрезвычайной ситуацией.       Он смеется у ее щеки, прижимаясь ртом к изгибу шеи.       — Категорически нет.       Наклонив голову, чтобы дать ему лучший доступ, и тяжело вздохнув, когда его зубы касаются ее кожи, она говорит:       — Это твой дом.       Он замирает, прижимая ее спиной к живой изгороди. Чувства Гермионы переполнены ароматом цветов и его запахом. Он снова целует ее, медленно и глубоко, как будто у них есть все время в мире. Затем он произносит негромкое:       — К черту все, — и она чувствует, как ее скручивает вихрь апарации.       Они приземляются в его личной квартире, но Гермиона успевает лишь мельком взглянуть на чистую, современную обстановку, прежде чем его рот снова оказывается на ее, руки обхватывают ее бока и притягивают к себе.       — Как долго? — задыхается она между поцелуями, потянувшись к узлу его галстука.       — Я не знаю, — вздыхает он, стягивая пиджак с ее плеч. — Месяцы. Дольше.       Она сдвигается, повинуясь ему, пульс стучит в ушах от предвкушения.       — Ты никогда не говорил мне.       Он отстраняется и смотрит на нее, в шутливом жесте вскинув одну бровь.       — Ты никогда не говорила мне, — говорит он низко и дразняще. — Как долго?       Вздох срывается с ее губ.       — Годы, Драко.       — О, — выражение его лица смягчается, и мир вокруг них затихает. Он проводит пальцами по ее щекам, подбородку, заправляет локон за ухо. — Почему?       Она качает головой, и от внезапной уязвимости холодок пробегает по ее позвоночнику, даже здесь, в его объятиях.       — Я не знаю, — шепчет она. — Потому что ты вырос в человека, которого я отчаянно хочу узнать.       Он пристально смотрит на нее, на лбу пролегает морщинка, и он делает глубокий вдох.       — Я всегда считал, что никогда не смогу стать достаточно подходящим для тебя.       — Ты уже таким стал, — вздыхает она. — Безусловно, — она тянется к его подтяжкам, проводит пальцами по его плечам под ремнями и касается мышц рук. Долгое мгновение они смотрят друг на друга, и в воздухе между ними повисает нечто большее, чем она может постичь.       Она снова целует его, вливая в поцелуй каждую частичку себя, притягивая его так близко, как только может. Он отвечает взаимностью, и сердце трепещет от каждого прикосновения его рук, когда он перебирает бретельки ее платья, оставляя за собой след из поцелуев.       Луна светит за окном, и она тянется к пуговицам его рубашки, медленно и нежно открывая его обнаженную грудь и живот. Тонкие жгуты мышц, ведущие к брюкам. У нее пересыхает во рту от одного его вида.       А он все еще смотрит на нее, словно не может поверить, что это действительно происходит.       И Гермиона не знает, верит она в это или нет, не является ли все это каким-то издевательским сном, придуманным в глубине ее сознания.       Пока он не стягивает бретельки с ее плеч, оставляя обнаженной перед ним в прохладном лунном свете, и огня, вспыхивающего в его взгляде, достаточно, чтобы в ее жилах жар разжегся с еще большей силой. Его прикосновения легки, но она чувствует сдержанность, напряжение в его плечах, когда он стягивает платье с ее бедер, чтобы оно упало на пол, оставив ее в одних трусиках.       — Черт, — ругается он себе под нос. Их сияющие возбуждением взгляды встречаются. — Ты чертовски красива.       И она должна чувствовать нервозность, находясь почти полностью обнаженной перед ним, когда всего несколько часов назад она считала, что между ними ничего не может быть. Ее охватывает внезапный страх, что это может быть все, что одна ночь — это все, что он хочет от нее.       Но в его прикосновениях чувствуется тихое благоговение, и это подавляет ее страх.       Гермиона тяжело вздыхает, не в силах оторвать взгляд от его лица, когда тянется к пряжке его ремня. Она возится с молнией на его брюках, а он наблюдает за тем, как она раздевает его, нежно улыбаясь. Он ловит ее руки, когда она тянется к его трусам, учащенное дыхание срывается с ее губ вместе с ударами сердца, и его лицо застывает.       — Ты хочешь сделать это? — говорит он, и лишь намек на вопрос звучит в его словах, когда он подходит ближе.       — Ты не поверишь, как долго я этого хотела, — вздыхает она, прижимаясь спиной к стене.       На его лице снова появляется улыбка, освещая глаза, и превращается в нечто теплое, что она никогда не захочет забыть. Он берет в руки одну грудь, большим пальцем проводит по соску в томном прикосновении, словно у них есть все время в мире.       Как будто ее тело не разрушится, если она останется без него.       Он сжимает пик соска двумя пальцами, не сводя с нее глаз, а его другая рука начинает медленно и тщательно терзать ее вторую грудь. Она хочет потянуться к нему, почувствовать его шелковистую тяжесть в своей ладони, но ее пальцы колеблются на поясе его боксеров, резкие вздохи срываются с ее губ, когда он наклоняется, чтобы взять один сосок в рот.       У нее вырывается крик, когда его зубы касаются чувствительной плоти, а его вторая рука скользит вниз к ластовице ее трусиков. Ее спина выгибается, сближая их, каждая частичка ее тела переполняется от его прикосновений.       Кружево ее трусиков насквозь промокло, и с его губ срывается стон, когда он проводит пальцами по влаге между ее ног, дразня чувствительные нервы ее клитора. Он сдвигает трусики в сторону и смотрит ей в глаза, когда вводит в нее один палец, а затем второй. Гермиона резко вдыхает, удерживая его взгляд в прохладном свете луны.       Он снова вводит пальцы в нее, еще глубже, а его большой палец рисует медленные круги на ее клиторе. Содрогнувшись, она стягивает трусы с его бедер и берет в ладонь его затвердевший член.       Драко ругается себе под нос, губы раздвигаются на тяжелом выдохе, между бровей пролегает борозда. Она никогда не видела его таким взволнованным.       Он снова целует ее в губы, произнося:       — Я хочу попробовать тебя на вкус, — когда он захватывает ее нижнюю губу между зубами, возбуждение пульсирует в ее сердцевине, она может только кивнуть.       Когда он проводит линию поцелуев вдоль ее груди, ребер, живота, Гермиона с болью осознает собственное неровное дыхание в тихой квартире. Она проводит пальцами по его светлым волосам, когда он прижимает поцелуй к внутренней стороне ее бедра, другой — к передней части трусиков, и его пальцы проникают под пояс, чтобы стянуть их.       Она должна чувствовать себя неловко, вот так обнажаясь перед ним, но все, что она чувствует, — это пьянящий прилив предвкушения. Крепкая хватка его рук, когда он раздвигает ее ноги, когда она прижимается к стене.       А затем ощущение его языка, изысканное, сжигающее каждую частичку ее тела. Он пробует ее на вкус, как бесценный деликатес, его губы смыкаются вокруг ее клитора, прежде чем он проводит линию между ее складок. С ее губ срывается яркий крик, она крепко вцепляется в его волосы, пока он сосет, упиваясь ее желанием, его пальцы находят ту точку внутри, от которой перед глазами появляются звезды.       — Драко, — задыхается она, и его имя срывается с ее губ, а голова кружится, когда она теряет себя в его прикосновениях. Его глаза поднимаются вверх и встречаются с ее глазами лишь на секунду, они пылают невообразимым жаром. Каждая частичка ее тела напрягается под его прикосновениями, и она вскрикивает, когда его язык снова находит ее клитор.       Проходят долгие мгновения, прежде чем она может сделать что-то большее, чем просто вдохнуть, ее разум теряется в последствиях наслаждения.       Драко снова целует ее бедро, его серые глаза сверкают, когда встречаются с ее глазами, и она медленно, лениво улыбается, поднимая его на ноги. Его губы находят, и она чувствует вкус себя на его языке, когда он притягивает ее к себе. Потянувшись к нему, она проводит рукой по его длине, наслаждаясь глубоким стоном у своих губ.       Желание и возбуждение снова накаляют ее кровь, предвкушение разгорается при мысли о том, что он вот-вот окажется внутри нее.       Без единого слова его пальцы обвиваются вокруг ее пальцев, останавливая ее руку на своей, и переплетаются между ее собственными, когда он тащит ее по коридору в спальню. Лунный свет проникает сквозь большие окна, даруя отблеск его телу, и в тишине, повисшей между ними, ощущается нечто большее. Больше, чем она может выразить словами.       Возможно, это значит для него так же много, как и для нее.       Когда он снова целует ее, притягивая к себе, его хватка становится чуть крепче, а поцелуй — чуть жестче, она отдается буре эмоций, бушующей внутри нее, и оседает в ее центре. Она чувствует себя не совсем собой, а все больше половинкой чего-то нового, чего-то, что она жаждет понять.       Они спотыкаются о кровать, не отлипая друг друга руками и задыхаясь от поцелуев, кровь ритмично гудит у нее в ушах. Затем она оказывается в его постели, охваченная его запахом, его прикосновением, его давлением между ее ног. Чувствует нежное касание противозачаточных чар.       Она хочет запомнить этот момент навсегда.       Выражение его лица, когда он выравнивает член у ее влагалища. Чувство, что-то среднее между желанием и неверием, теплом, обещанием и снисхождением.       Тихое дыхание на ее губах между поцелуями, когда он ищет ее взгляд. Когда она кивает, прикусив нижнюю губу, и обхватывает его руками, стирая все пространство между ними, любые затянувшиеся сомнения. Она не смеет выразить это словами даже сейчас — пока не смеет, — но она уже давно знает, что к нему чувствует.       Может быть, когда-нибудь она узнает слова, вырезанные на ее сердце, как нечто, что теперь она имеет право произнести вслух.       Пока что у нее есть это — и момент проходит.       Драко толкается в нее, заполняя, ближе, чем она когда-либо могла себе представить. И когда он начинает двигаться, погружаясь в нее, ее голова откидывается назад, тело выгибается, чтобы со стоном принять его глубже. И это намного больше, чем она представляла во всех своих мечтах о нем.       Ощущение его внутри себя, рядом с ней, повсюду, окружающего ее под серебряным потоком лунного света. И в следующее мгновение она полностью теряет себя. Теряет себя для уходящих мгновений, для желания, которое нарастает в ней с каждым движением его бедер. Напряжение наполняет ее, когда он снова подталкивает ее к пропасти.       Его имя срывается с ее губ как вздох, как клятва, и она снова притягивает его рот к своему.       Дергая ее за локоны, он целует ее крепко, проводя ртом по подбородку, шее, его руки блуждают по каждой частичке ее тела, наполняя ее снова и снова. Он шепчет что-то на ее коже, чего она не может услышать за ровным биением пульса, за придыхательными криками, вырывающимися из ее губ, когда она прижимается к нему.       — Драко, — задыхается она.       — Я знаю, — шепчет он, прижимаясь к ее коже. Его пальцы скользят между ее ног. — Кончи для меня, любимая.       Мягкие слова, его ощущение, прикосновение руки толкают ее за грань, и освобождение обрушивается на нее, туманя зрение и искажая все ее чувства, которые она не может понять. После еще нескольких толчков он со стоном замирает, тяжелое дыхание опаляет ее кожу, и проходят долгие мгновения, прежде чем они оба кончают.       Наконец он отстраняется, с тихим смехом прижимаясь губами к ее губам.       — Для протокола, — говорит он, поворачиваясь к ней лицом. Он заправляет влажный локон ей за ухо, глаза блестят в лунном свете. — Я не так представлял себе этот вечер.       Эти слова вызывают трепет веселья в глубине ее души, и по ее лицу расползается улыбка. Она смотрит на него, в недоумении слегка покачивая головой.       — То же самое. Поверь мне. Я думала, что просто вернусь домой и попытаюсь жить дальше.       — Не делай этого, — его пальцы проводят по линии ее челюсти. — Не делай ничего из этого.       Ее улыбка смягчается, и она прижимается еще одним поцелуем к его рту.       — Я думала, что получу все, о чем не могла мечтать… но только на этот вечер.       — Я тоже, — признается он, обнимая ее. — Но, возможно, сегодняшний вечер может стать только началом… если ты этого захочешь.       — Хочу, — вздыхает она и, когда он крепче прижимает ее к себе, закрывает глаза.       И осознает, что представлять это нравится ей гораздо больше.