Мне было 15

      Гладь кипятка в фарфоровой чашке сотрясалась в руках пожилой женщины, до тех пор, пока кружка с Кобальтовой сеткой не очутилась на выглаженной поверхности ажурной белой скатерти. Из открытого окна веяло тёплым майским ветерком, перемешанным с весенней, ещё не убранной пылью и ароматом цветущей черёмухи. Май в этом году выдался тёплым и солнечным, что редко для хмурой петербургской погоды. Женщина, в цветастом сине-зелёном платье с длинными рукавами-фонариками еле заметно поправила аккуратно собранные в низкий пучок седые волосы, после чего нежно улыбнулась и лёгким движением руки убрала мерцающую слезинку в уголке правого глаза. В квартире на Московском проспекте всё соответствовало своей хозяйке:  сдержанный ремонт в приглушённых бежевых тонах обрамляла одноцветная деревянная мебель, накрытая кружевными салфетками. Начисто вымытые и отполированные дубовые полы отражали стеклянную люстру в центре гостиной, точно из Зимнего Дворца, с подвесками-кристалликами. На кухне всегда пахло свежесваренным супом и пирожками с капустой. В квартире на пятом этаже сталинского дома всё насквозь было пропитано историей, уютом, воспоминаниями, и, главное – любовью.        - Полиночка, внученька, возьми пирожок, родная, – женщина медленно пододвинула тарелку по глади белой скатерти к рядом сидящей девушке.        - Бабуля, какие пирожки, я за фигурой слежу! – молодая девушка шестнадцати лет сгорбив спину, хлюпала чаем без сахара из памятной бабушкиной  кружки.       - Итак на свет просвечиваешь, ты же вся в меня! Бери пирог, не упрямься, хотя бы один единственный! – женщина всплеснула руками, и по-доброму округлила глаза, от чего многочисленные морщинки в уголках её глаз разгладились.        - Да ба! – девушка повторила выражение лица пожилой женщины и впервые за чаепитие расправила плечи, облокотившись на спинку покрытого лаком деревянного стула. – Чего ты ко мне со своими пирожками пристала-то! Сказала ведь – не хочу я! Не люблю! Не надо мне твоего мучного тут!       Женщина вскинула брови, и, мягко поправив волосы в районе висков, поджала губы. Девушка знала, она ей не ответит, пока диалог идёт на повышенных тонах.        - Ну бабуль, сори. Я что-то дёрганая с самого утра, с этим «дэзэ». К тебе с Приморского пёрлась на метро час, можешь себе представить? – девушка капитулирующе улыбнулась, хитро сузив глаза, и медленно потянулась к овальному фарфоровому блюду, в котором располагались пирожки по фирменному бабушкиному рецепту. -  Скушаю пирожок, хорошо, но только что бы тебя не обижать, так и знай! Но сегодня тогда без ужина, – девушка надкусила пирожок, наблюдая за одобрительным выражением лица своей бабушки, после чего, закрыв глаза, с набитым капустой и тестом ртом неразборчиво что-то сказала про божественный вкус стряпни бабули.        Женщина же, мягко улыбнувшись, повернула голову в сторону комода, на котором, помимо многочисленных чёрно-белых фотографий располагался букет с недавно сорванной цветущей черёмухой. Взор старушки был направлен на старую фотографию, стоящую в самом центре, в её глазах за секунду , едва заметно, промелькнуло множество разных эмоций, но явно главной из них была тоска. В голове сразу вспыхнуло миллион событий, множество страшных, ужасных воспоминаний, однако нежный трепет любимого всю жизнь образа тотчас заслонил собой всё чёрное и пугающее, что хранилось в душе десятилетиями. Женщина прекрасно понимала, что жизнь её не была настоящей, с тех пор как ясный образ покинул её в тот день… В тот день, после которого она лишь существовала.       Воспоминания интеллигентной старушки прервала девочка, всё ещё сидевшая рядом за столом, и чавкающая уже вторым по счёту пирожком с капустой.       - Ба, так ты мне расскажешь, а? Мама сказала на тебя не давить, но…       - Расскажу конечно, давно ведь дело было, – женщина неожиданно резко перебила внучку, которая не была готова к такому быстрому согласию бабушки.       Старушка рвано вздохнула, и улыбка на долгие минуты пропала с её лица, уступив место пугающей бледности и боли, наполнившей голубые глаза женщины. Картинки начали всплывать из ниоткуда, сами собой, сменяя друг друга с бешеной  скоростью.       - Мне было тогда почти как тебе, пятнадцать лет, и я только окончила десятый класс…

***

21 июня 1941 года 10:04       - Сюзанна! – женщина в лаконичном бежевом платье покалено спешно заправляла волосы на затылке в незамысловатую причёску. Лицо её явно выражало раздражение, очевидно, возникшее в результате внезапно сломавшегося будильника. – Сюзанна! – она вскрикнула снова, увеличив громкость и нескрываемое раздражение в голосе. Недовольство усиливалось с каждой секундой не только из-за крепко спящей дочери, но и из-за тонких наручных часов, которые упорно не хотели застёгиваться на трясущихся запястьях. – Сюзанна, я повторяю в последний раз – просыпайся! Иначе предупреждаю сразу, на тебя обрушиться графин с ледяной водой!        Девушка неохотно сморщила нос и потянулась под накрахмаленным, когда-то белым одеялом. Голубые глаза, ещё скрывались под опухшими за ночь веками, а руки, сжатые в кулаки, растянулись в разные стороны, выходя за пределы односпальной кровати. Через десять секунд, девичьи глаза уловили нежеланный солнечный свет, от чего сразу же захотелось нырнуть под одеяло и проспать ещё несколько часов, что девушка и собиралась сделать, но плану её не суждено было осуществиться. Рывком одеяло было содрано с тёплого молодого тела, после чего светло-голубая пижама пятнами окрасилась в синюю, а кожа почувствовала гадкое соприкосновение с липкой тканью. Стакан воды, некогда стоящий на прикроватной тумбочке подле кровати девушки, после опустошения  был с грохотом поставлен на то же самое место мамой Сюзанны.        - Я тебя предупреждала ведь! – голос женщины был строг, что быстро подействовало на ошеломлённую молодую девушку.       - Всё, я уже готова. Три минутки и выхожу, – девушка, как резиновый мячик подскочила с кровати, бегом направляясь в сторону ванной комнаты, на ходу пытаясь убрать в высокую шишку длинные, пшеничного цвета волосы.       - Во сколько вчера явилась? – намеренно громко и строго спросила женщина, наспех бросая на подоконник мокрые подушки и небрежно застилая ещё тёплую постель дочери.        - В полтретьего! – раздалось из ванной сквозь шумящую из под крана воду, спустя недолгую паузу, связанную с полосканием рта от зубного порошка.        - Не ври. Я слышала что дверь в четыре хлопнула, – женщина, надменно вскинув брови, была как будто рада уличить во вранье непутёвую дочь, поэтому, нисколько не удивившись подобному ответу, продолжила отчитывать девушку. – Хотя отец наказал тебе строго в два быть дома!        - Мамочка, ну так выпускной, раз в жизни ведь бывает! – после аналогичной паузы послышалось из ванной комнаты, однако вода из крана стихла, после шумного скрипа вентиля. – Вот когда Артемий…       -Ты на Артемия не равняйся, - не дав договорить девушке, прервала её мать, подходя к ванной комнате со сложенными на груди руками и нахмуренными бровями, что на языке жестов мамы Сюзанны – Настасьи Григорьевны, было призывом к незамедлительному капитулированию. – Он – мальчик, а ты – девчонка. Девушки из приличной семьи не болтаются по Ленинграду ночью в компании сомнительных людей, – Настасья Григорьевна вскинула палец к лицу дочери, поучая.       - Но мама, это же ребята из моего класса, от чего же они сомнительные! – Сюзанна пыталась оправдаться, но резкий вдох Настасьи Григорьевны, подсказывающий, что за репликой последует длительное нравоучение, вероятно остановил бы предстоящую речь девушки. – Тем более Алексей… - попыталась Сюзанна, но её догадки, по поводу предстоящего возражения матери оказалась верны.        - Даже не говори мне про Алексей! – Настасья Григорьевна, вероятно не сдержавшись, повысила голос максимально допустимой отметки, однако быстро опомнившись, произнесла следующую фразу гораздо тише. – Тебе всего пятнадцать лет, поэтому голову сейчас надо забивать не Алексеями, а поступлением в институт, на которое ты, кстати, можешь опоздать, если не сядешь через пятнадцать минут в трамвай, – женщина, развернувшись на каблуках белых лодочек, быстро постучала набойками в сторону двери. Гордо вскинув голову вверх, она, надевая плащ, решила высказать дочери последнее нравоучение, после чего выскользнула бы из квартиры на улице Войтика. – Надеюсь, твоя ночная прогулка не помешает тебе удачно сдать экзамен и поступить в институт, - женщина подхватила висевшую на крючке возле двери миниатюрную сумочку, - Иначе придётся на базаре помидорами торговать.       Настасья Григорьевна в последний раз одарила Сюзанну высокомерным взглядом, после чего дверь с громким хлопком закрылась, оставив девушку один на один с наступающим мандражом. 14:16       Алексей, опустив голову вниз, медленно перебирал ноги по ступенькам медицинского университета. Поднявшись наверх, до самых входных дверей, он в очередной раз перечитывал табличку на стене первого медицинского института, а затем, спускался. Погода стояла тёплая, однако холодный порывистый ветер, свойственный для Васильевского острова, проникал под хлопковую рубашку парня, заставляя кожу в районе торса покрываться противными мурашками. Алексей снова посмотрел на часы, затем ровно в тридцать пятый раз поднялся по ступенькам к массивным дверям института. 14: 29       Девушка, чуть дважды не упавши на крутой и скользкой лестнице, быстро перебирала тонкими ножками в белых босоножках на небольшом каблуке, однако заставляющего спину поднывать к середине дня. С трудом отварив внушительные двери, Сюзанна бегло искала в толпе вчерашних учеников ЕГО. ОН стоял чуть поодаль, сузив глаза от навязчивого июньского солнца и сковав руки за спиной. Девушка остановила на нём свой взгляд, пытаясь вспомнить обстоятельства их первой встречи, однако так и не смогла это сделать. Алексей, однако, всё прекрасно помнил. То 1 сентября 1932 года Алексей запомнил на всю жизнь. В тот день, к нему, бывалому хулигану и безобразнику, одиноко сидевшему на последней парте, ввиду отменного зрения, подсадили маленькую девочку с убранными на затылке в корзинку волосами с аккуратно вплетённой в косу белой лентой. Глаза её, голубые, как игрушечная машинка старшего брата, наивно оценили мальчика, после чего на лице девчушки появилась искренняя улыбка.       -Привет! 14:50       -Я горжусь тобой Сюзанночка, даже не представляю, как ты запоминаешь все эти клетки-косточки. Меня от одного названия в жар бросает! - Алексей наигранно громко говорил, театрально раскидывая руки, от чего прохожие недовольно хмурили лбы.       -Если по правде, я сама все эти названия с трудом запоминаю!-сквозь непрекращающийся смех скромно оправдывалась девушка, устремляя глаза в землю, с целью скрыть пунцовые щёки, из-за близкого присутствия Алексея.       - Сюзанночка, не скромничай! Тех, кто плохо знает, в медицинский университет не берут! - Алексей же в компании девушки чувствовал себя как рыба в воде, не испытывая нисколечко трепета. - Тем более вот что-что, а память у тебя отменная, столько языков знать, представить сложно! Ты настоящий самородок, Сюзанночка!       -Скажешь тоже, -Сюзанна по-девичьи невинно улыбалась и опустила глаза, рассматривая белые туфельки на своих тоненьких ножках. Не сказать, что Сюзанна знала много языков, их было всего 3. Немецкий довольно хорошо с первого класса преподавали в школе, и уроков вполне хватало девушке, что бы понимать этот язык и уметь разъясниться. Эстонский она была обязана знать ввиду своего происхождения. Папа Сюзанны наполовину был эстонцем. А финскому девушка обучила бабушка, ещё во время долгих месяцев зимних каникул.       - Такая умная ты, Сюзанночка,- в медово-карих глазах Алексея отражался идеальный образ его спутницы, смущённо теребившей подол ситцевого голубого платья.       - Лёша, ты ведь математик. Вот кто по-настоящему умный, а я так…-девушка не успела договорить, когда Алексей, резко потянув её в одну из многочисленных арок на Васильевском острове, прижал к холодной плитке жилого дома дореволюционной постройки.       Они смотрели друг на друга так, будто бы больше могли никогда не увидеться вновь, будто бы завтра началась война. Это определённо была их первая любовь. Та самая чистая и невинная, которую не хочется омрачать пошлостью близости, которая бы запятнала девичью честь навсегда.       Долго вглядываясь в глаза любимой, Алексей лишь заправил длинную прядь волос девушки, непослушно вырвавшуюся из аккуратной причёски за ухо, и отпрянул от испуганного хрупкого тельца. В тот момент казалось, что впереди целая жизнь, что они ещё успеют насытиться друг другом до спёртого дыхания и изнуряющей боли в коленях. В тот момент им казалось… 16:58       Мартин Янковский, весьма уважаемый и известный в узких кругах испытатель авиационных двигателей, работавший в НИИ на петроградской стороне, устало складывал в дипломат жёлтые бумаги и чертёжные принадлежности. Сегодня день выдался на ужас тяжёлым. С самого утра в закутке под лестницей, называемого в народе "курилошной" то и дело обсуждали надвигающиеся изменения, а перемен учёные боялись до трясучки еще с 37-го, когда ряды светил науки заметно поредели. Мартин, на половину эстонец, на половину фин, женившийся на русской девушке, нутром чуял приближающую тьму. Возможно это было связано с тем, что бабка его по линии матери, была травница, и, как говорили, умела лечить руками, а возможно страх усиливался из-за участившихся учений  в НИИ, которые каждый раз сопровождались разъедающим душу сигналом "воздушная тревога" и эвакуацией всех накопившихся материалов. Мартин точно чувствовал, что скоро что-то произойдёт, только что…       С этой надоедливой мыслью Мартин покинул здание исследовательского института, и вспомнив, что сегодня у его любимой дочери должны были состояться вступительные экзамены в медицинский институт, ускорил шаг в сторону приближающегося трамвая. 18:07       Сюзанна, жизнерадостно танцуя бёдрами, нарезала свежие огурцы, которые должны были составить неплохую компанию картофельному пюре, приготовленному ею ранее. Сегодня ужин был на ней. Сегодня был её день. Входная дверь с шумом хлопнула. Сюзанна, протерев руки полотенцем, обернулась к прихожей, после чего на её лице расцвела нежная улыбка.       -Чем же так вкусно пахнет? -разразился мужской голос старшего брата Сюзанны-Артемия, только что вернувшегося с институцких занятий.       Артемий был отдушиной Сюзанны в стане строгих родителей. Гены в семье Янковских распорядились так, что Артемий был как две капли воды похож на отца - Мартина, а Сюзанна являлась точной копией Настасьи Григорьевны. Но только по внешнему виду. Больше ничего общего у родителей с детьми не было.  Мартин, как глава семейства, сразу после выпуска Артемия из старших классов настоял на том, что бы сын пошёл по его стопам и поступил на физико-технический факультет Ленинградского института. Мальчик же, безоговорочно доверяя родному отцу, противиться не стал. Вскоре подобная участь настигла и Сюзанну, после того, как Настасья Григорьевна за год до выпуска из школы девушки, сообщила дочери, что та должна пойти по ее стопам и стать хирургом. Сюзанна тоже противиться не стала.       Отношения у брата и сестры всегда были хорошие и доверительные. Артемий всегда делился с сестрой конфетами, когда финская бабушка Вильма, по собственной бестактности и глупости неравно распределяла гостинцы между внуками. Парню всегда нравилось, что у него именно такая младшая сестра - оплот настоящей воспитанной девушки. Артемий не раз дрался с чрезмерно навязчивыми одноклассниками сестры, которые слишком требовательно желали добродушного её к себе расположения, а после разъяснялся в кабинете директора рядом с серьёзное матерью и улыбающимся отцом. Сюзанна же, точно так же гордилась своим братом, считая его главным (после отца конечно) мужчиной в своей жизни. Поэтому когда в старших классах Артемий начал убегать по ночам из дома, с целью пошататься со знакомыми девчатами по ночному городу, а после встретить рассвет на Неве, никогда его не выдавала, а лишь снисходительно вздыхала. На утро же Артемий всегда приносил сестре благодарственный гостинец. Брат Сюзанны всегда обращал на себя внимание девчат, хорошо сложенный, широкоплечий высокий парень с светло-русыми волосами и серыми глазами располагал к себе любого собеседника. В отличие от своей сестры, Артемий легко находил общий язык с людьми, и к девятнадцати годам обзавёлся большим количеством товарищей и подружками, которые тихо вздыхали, когда в их поле зрения появлялся младший Янковский.       Видимо и в этот раз, Артемий возвращался с прогулки с исключительно прекрасной молодой особой из института. Парня выдавала искрящиеся глаза и взъерошенные на затылке волосы, "точно целовался", успело проскочить в голове у Сюзанны, перед тем как она весело ответила брату:       - Это я тут ужин кашеварю! 18:57       Чета Янковских, не в полном составе, ввиду наличия у Настасьи Григорьевны дежурства в госпитале, собралась за ужином. И Артемий и Сюзанна, чувствовали груз страха и озабоченности, неожиданно свалившийся на плечи их отца, поэтому вопросами не докучали, ели молча. Плохое настроение однако передалось от родителя к детям по наследству. Вскоре Мартин убрал салфетку с коленей и хмуро буркнув под нос что-то вроде "спасибо", сослался на резкую боль в голове и отправился в свою спальню.       Младшие, нисколько не удивившись подобному развитию событий, пожелали отцу спокойной ночи. У Мартина Янковского работа была серьёзная, сложная, а главное - ответственная. Голова у отца семейства болела часто и долго. Настасья Григорьевна, с помощью своих волшебных рук и массажа головы, чудесным образам умела устранять боль. Но супруга Мартина в данный момент находилась на суточном дежурстве в больнице, где она и работала, поэтому боль пришлось бы терпеть до самой ночи, если бы он смог заснуть.       После того, как отец покинул кухню, Артемий, беспомощно взглянув на сестру, точно отметил:       -Не случилось бы чего плохого.       Однако до "плохого" оставалось уже меньше двенадцать часов.  

***

         То утро она запомнила на всю оставшуюся жизнь. За окном светал поразительно красивый рассвет, пели птицы, где-то вдалеке был слышен утренний трамвай, выезжающий из депо. Сильные руки отца дотронулись до плеча дочери, после чего та, неохотно открыв глаза, услышала самые страшные два слова в своей жизни: "Началась война". Дрожь во всём теле не была связана с утренней прохладой или лёгкой ночной рубахой девушки. Сюзанна, обнимая себя за плечи так, что короткие ногти впивались в локти, наблюдала за тем, как её отец с серым лицом бегает по квартире, собирая все возможные документы в одно место. Мартин слишком хорошо помнил финскую войну. Слишком много он знал о её итогах.       Артемий, сидевший на кухонном стуле в одних портках и белой майке невозмутимо пил чай, заверенный ещё вчерашним вечером. В его голове события уже сгруппировались в длинную цепочку действий, которую он был не в силах разорвать. Для юноши существовал лишь один возможный вариант дальнейшего существования - воевать. Артемий, как и его отец, был скупым на эмоции человеком, может быть из-за технического склада ума, а может из-за врождённой толстокожести. О своём решении податься на фронт он не расскажет никому до самого отъезда поезда.       Девятнадцатилетний парень, возможно впервые, принял самое самостоятельное решение в своей жизни. Мартин же совершенно не представлял, что будет с ним дальше. Он слишком хорошо знал эту страну и ЕГО. Мужчина прекрасно понимал, что на фронт его не пошлют, дадут постыдную бронь и оставят сотрясать воздух в ленинградском НИИ, но что же, отсиживаться? Сможет ли он здесь принести равную пользу?       Входная дверь с грохотом распахнулась, после чего все  обитатели дома взглянули на испуганную Настасью Григорьевну, застывшую в проёме. Женщина, как и её муж и сын не любила показывать свою слабость, но в тот день она плакала. Настасья Григорьевна застала роковое объявление о начале войны и бомбёжке советских городов во время утреннего обхода. В тот момент все больные, вся больница перестала для неё существовать, остро стоял лишь один вопрос - как быстрее добраться до дома и обнять детей, обнять и никогда больше не отпускать, сидеть так до самого конца этой подлой войны, если она когда-нибудь закончится...       Настасья Григорьевна с шумом стучавших по паркету каблуков подбежала к трясущейся дочери и заключила её в свои объятья. Образ холодной, и "вечно правой" во всех отношения матери пал. Все из семьи Янковских увидели настоящую Настасью Григорьевну - боящуюся всего и вся, а особенно потерять детей. Оставшиеся обитатели дома продолжили заниматься своими неотложными на тот момент делами - пить холодный чай, и искать школьный табель Артемия за восьмой класс. Всё смешалось в доме Янковских.       Никто из домочадцев, как собственно и вся страна, не знал что будет дальше, но одно все понимали точно - 22 июня 1941 года судьба всего мира изменилась навсегда.