Мне было 15

      Нервно поглядывая на белый циферблат наручных часов «Слава», подаренных Громову вышестоящим руководством ещё после Финской, мужчина мерил шагами длинный коридор. Ровно через 9 минут 25 секунд после приказа, Сюзанна закрыла снаружи тяжёлую дверь санчасти. Громов, всё также держа руки за спиной, прошёлся взглядом с ног до головы девушки. На ней был чистый белый халат и новый фартук. От остатков крови, которые покрывали практически всю одежду девушки менее десяти минут назад, не осталось и следа. Одобрительно кивнув, и ещё несколько секунд посмотрев на худое тельце, Громов молча развернулся в сторону лестницы, прислушиваясь, последуют ли за ним лёгкие шаги. Засунув тонкие запястья в большие карманы бесформенного халата, Сюзанна держала дистанцию от широкой спины майора, стараясь не разглядывать ровную линию стрижки у него на затылке. Спустившись на первый этаж большого кирпичного здания, Громов последовал в сторону выхода. Сюзанна не ожидала, что ей предстоит выйти на улицу, поэтому не взяла из своей комнаты тулуп, который был больше её на 4 размера. Молодые солдатики, стоявшие возле входа в особняк, отдали честь Громову и одновременно открыли две створки дверей с закрашенными витражами. Сюзанну окутал морозный ладожский ветер, от чего девушка насупилась под тонким белым халатом. Практически сразу хрупкое тело пробрала дрожь, ветер выдувал остатки души. Майор же шёл впереди, будто не замечая холода, периодически кидая «вольно» в разные стороны. Если бы не красные  верхушки ушей, выдающие своего владельца, Сюзанна бы вовсе подумала, что лишь она незакалённая и не готовая к морозной погоде. Громов всё дальше и дальше удалялся от особняка, где располагался главный штаб дивизии, продвигаясь куда-то в еловый лес по протоптанной тропинке. Куда конкретно они идут, зачем, и главное, далеко ли ещё, Сюзанна спросить не осмелилась, опасаясь нарваться на очередной приступ агрессии Ивана Максимовича. Хотя, конечно, промозглая погода, должно быть, остудила жаркий пыл чересчур строгого майора. Громов же шёл с высоко поднятой головой, которую сопровождала безупречно прямая осанка, годы проведённые в военном училище давали о себе знать: выправка у мужчины была идеальная. Сдвинув густые брови вместе, размышляя о насущных делах, Громов уж и позабыл о тоненькой девушке, которой приходилось практически бежать, чтобы угнаться за длинными шагами офицера. Услышав прерывистое дыхание сзади, майор немного замедлился, но так и не обернулся.       Спустя 10 минут бега сквозь лесную тропинку, взору Сюзанны открылся небольшой одноэтажный домик, больше походивший на сарай, почему-то с коваными решётками на окнах. На низком крыльце стояли двое солдат в бушлатах и с автоматами на перевес, которые также отдали майору честь. Подойдя к деревянной двери, ведущей в домик, Громов открыл её в немом приглашении Сюзанне пройти первой. Переступив через высокий порог, предварительно наклонив голову, дабы не удариться макушкой о низкий потолок, девушка оказалась в небольшой комнатушке, которая и составляла все внутренности дома. В осенних сумерках Сюзанна разглядела солдата, сидевшего в углу на стуле и вставшего, после их прихода. Рядом со стенкой стояла железная кровать, точно такая же, на которой спали все в штабе. На кровати бездвижно лежало окровавленное тело какого-то мужчины. Приглядевшись, Сюзанна не смогла удержать  нервное «ах», после чего прикрыла рот рукой. На точно такой же койке, на которой спала и сама Сюзанна, мирно лежал раненый немец, сомнений быть не могло. Молодой человек, на вид до 30 лет, с пилотным шлемом на голове и в сером кителе, с нашитой птицей справа, тихо постанывал искалеченным лицом. От одного вида нациста Сюзанну будто бы передёрнуло током, вся ненависть, копившаяся в девушке на протяжении месяцев, как будто бы нашла материальное воплощение. Небольшая комната наполнилась ужасным, зловонным запахом, похуже того, что висел в общей палате чуть больше 10 минут назад. Холод отступил, сменивший его жар злости и боли окутал маленькое помещение деревянного сарая.       – Что это значит? – ледяным голосом спросила Сюзанна Громова, не отворачивая головы от бездвижного тела.       Стоящий сзади майор спокойным тоном приказал солдату, видимо караулившего немца, выйти, и только после того, как дверь закрылась, Громов прошёл вглубь комнаты и встал возле железной койки. Лицо его не выражало совершенно никаких эмоций, а руки были всё так же сложены за спиной. Только сейчас, взглянув на девушку, Громов заметил, что на той не было бушлата, а бледные губы выдавали то, что Янковская всё-таки замёрзла за 10 минут хождения по лесу.       – Это пилот люфтваффе, он ранен, тебе надо попытаться его спаси, – голос Громова был ровен, но при этом на удивление мягок.       Девушка ещё раз оглядела тело лежащего на кровати мужчины, и заметила кусок чего-то металлического, который торчал справой части торса немца. Практически весь его китель в районе живота окрасился в тёмно-бордовый цвет, а со свешенной с койки руки небольшими каплями на чёрный пол скатывалась кровь. Солдат тихо стонал, но на удивление был жив, несмотря на то, что, кажется, потерял достаточно большой объём крови. Сжав небольшие ладони в кулаки Сюзанна громко сглотнула, хотя слюны во рту не было вовсе.       – У меня в санчасти сейчас умирают советские бойцы, пока я здесь стою, а Вы мне предлагаете фрица лечить в это время? – Сюзанна, кажется, почти прошептала эти слова, однако в тиши леса её голос распространялся будто крик, от чего стоящий поодаль майор ещё больше вытянулся.       – Я не предлагаю тебе, а приказываю, – Громов попытался изобразить самое устрашающее своё выражение лица, дабы не тратить время на пререкания с упрямой девчонкой, однако на Сюзанну данный ход не подействовал в должной степени.                   Сюзанна также, как и Громов, недобро сдвинула брови и уставилась своими голубыми в синие глаза майора. Их зрительный контакт в реалии продлился несколько секунд, однако к собственному удивлению Громов сдался первым, переведя взор обратно к немцу от чересчур строптивого взгляда девушки.       – Вы не можете мне приказать спасать этого гада, – девушке, будто бы было нечего терять, своё мнение она отстаивала довольно твёрдо, что несомненно удивило Громова, заставляя задуматься, – Такие как он город мой в кольцо взяли и страну нашу бомбят вот уже четвёртый месяц. Сдохнуть ему мало! – не ожидав сама от себя такой воинственности, Сюзанна выплюнула последние слова вкладывая в них всю желчь, обитавшую в хрупком теле, будто бы немец понимал её и слышал.       Громов преодолел небольшое расстояние между ним и девушкой за пару тяжёлых шагов, так что два тела оказались в опасной близости друг от друга. Желая задавить её не только своим авторитетом, но и ростом, будучи на голову выше этой упрямой девицы, Громов смотрел на Сюзанну сверху вниз, не произнося ни слова. Девушка чувствовала его горячее дыхание, которое обжигало замерший на улице нос и щёку, но взгляд, несмотря на провокационную близость с взрослым мужчиной, отводить не собиралась. «Только бы никто не зашёл» - лишь пронеслось в голове у девушки, но она не знала, что Громов в эту секунду думал точно о том же. Их напряжённые и грозные взгляды будто бы сливались в одну бушующую стихию, определённо одного из оттенков синего. Громов широко раздувал ноздри, пытаясь скрыть смущение рядом с вздымающейся от злости маленькой грудью девушки, скрытой под мешковатым белым халатом. Отсутствие у него женщин с начала войны, а также наличие принципов о недопустимости романов на фронте давали о себе знать всё чаще в последнее время. А Сюзанна, осознавая хитрый план майора смутить её непосредственной близостью с взрослым мужчиной, пыталась думать только лишь о фрице, бесцеремонно отлёживающемся на казённой койке.  Наконец, собрав мысли в кучу, Громов в очередной раз шумно вздохнул и на удивление тихо проговорил:       – Янковская, ты хочешь под трибунал пойти за невыполнение приказа? Я тебя тогда сейчас прямо здесь к стенке поставлю по законам военного времени, – майор пытался выглядеть как нельзя было более убедительным, угрожая, по его мнению, восемнадцатилетней девчонке. Но глядя на невозмутимое белое лицо с широко распахнутыми голубыми глазами он понял, что этот раунд, кажется, проиграл.       – Вы меня простите товарищ майор, – начав уж было за здравие, подала тихий голос Сюзанна, – Но хоть к стенке меня ставьте, к этому сукину сыну я и пальцем не прикоснусь, пусть спасибо скажет, что не придушу его прямо сейчас.       Не выдержав этого непрерывного состязания грозных взглядов Громов отстранился опять, и развернувшись к девушке спиной, направился к единственному окну в комнате. Схватившись двумя руками за растрёпанный фуражкою затылок, мужчина набрал в лёгкие как можно больше воздуха, пытаясь осознать и принять происходящие в данный момент в этом лесном домике. Янковская же казалась непоколебимой. Увидев эту девушку первый раз жалко дёргающую ручку грузовика во время немецкого налёта, Громов уж точно не ожидал, что за хрупкой оболочкой наивного дистрофика скрывается крайне непреклонный и принципиальный характер. Чуть поразмыслив, майор снова сдался по отношению к этой особе и решил сменить тактику ведения их милой беседы:       – Послушай меня внимательно и не перебивай, – начал он снисходительным тоном, который впоследствии вида раздражённой девушки напротив набирал обороты гнева,– Я бы попросил об этом… одолжении Константинова или Полякову в первую очередь, но они сейчас пытаются спасти комбата с Морозова, поэтому остаёшься только ты, – проверив, что Сюзанна его слушает и внимает, майор продолжил, – Этот, как ты правильно подметила сукин сын, знает где на подступах к Ленинграду находятся немецкие аэродромы и стоянки их бомбардировщиков, который каждый день обстреливают город и убивают мирных жителей. Узнаем ли мы эту информацию, и предпримем ли какие-то действия, зависит от того, выживет ли эта гнида или нет.       Последовала короткая пауза, во время которой сдалась уже Сюзанна и посмотрела вновь на практически безжизненное тело немца. Когда девушка больно закусила пухлую губу, в её голове вихрем носились мысли о правильности происходящего, за которыми она даже не заметила то, как майор прикрыл глаза на пару секунд. С одной стороны перед девушкой сейчас беспомощно лежало воплощение всех немцев, гадов, из-за которых она потеряла Алёшу, брата Артемия, которые убили её маму и разрушили её родной дом. В газетах уже писали о том, что на оккупированных территориях нацисты без разбора убивают стариков и детей, насилуют женщин и сжигают в закрытых банях целые семьи. От одних только мыслей о всех этих зверствах в груди формировался огромный ком, который простирался до самого горла из-за чего слёзы подкатывали к глазам, но останавливались где-то около глотки. Сейчас она могла отомстить им за все убийства, за маму, за собственную боль. Но с другой стороны, спася ему жизнь, убить Сюзанна сможет гораздо больше одного немца. Представляя, как нацисты в рассыпную выбегают из своих укрытий, а советские истребители стреляют по ним прямо в упор, убивая десятками, а если повезёт и сотнями, становилось как-то легче, и огромный ком в груди растворялся. А если удастся подорвать их технику, то возможно, хотя бы день Ленинград поживёт без страшного звука ускоряющегося метронома и воздушной тревоги. Возможно, хотя бы на день город вернётся к нормальной жизни, как это было раньше… Наконец ощутив промозглость холодного лесного дома Сюзанну еле заметно передёрнуло. Подойдя к койке вплотную и оглядев большое мужское тело, лежащее неподвижно, Сюзанна наконец-то обратилась к Громову:       – Что с ним произошло?       – Он катапультировался слишком поздно, какой-то элемент обшивки самолёта впился в бок. Пока опускался ещё был в сознании, но упал на ель, ветками его ещё чуть поцарапало, ну и наши ребята, конечно, при встрече не сдержались, так сказать, хлеб да соль не предложили, только тумаки.       Сюзанна не смогла скрыть улыбки и даже тихого смешка. Почему-то осознание того, что этому товарищу сделали больно грело сердце.       – Ты сможешь ему помочь? – поинтересовался Громов у девушки, которая вот уже на протяжении минуты пыталась осмотреть рану сквозь несколько слоёв одежды.       – Я…я не знаю, – чуть прерывисто ответила Сюзанна, ощупывая место входа металла в плоть, – Возможно у него разрыв печени, это всё усложняет, тем более если он крови много потерял…       – Ты умеешь с таким обращаться? – не дослушав вердикт девушки прервал её Громов.       – Я читала учебники про это, и видела, как Евгений Борисович с подобным работает, но, конечно, не могу с уверенностью гарантировать, – договорив, Сюзанна посмотрела на Громова, продолжающего стоять в метре от неё возле окна. В свете дня цвет её глаз от чего-то казался ещё более синим.       – Хорошо, сделай главное так, чтобы он до прихода Константинова продержался, Екатерина говорит это ещё не меньше трёх часов. Что тебе для этого надо? Я отдам распоряжение, сейчас всё принесут, – Громов не был уверен ни в этой молоденькой девчонке, ни в идее доверять ей такого важного пациента, но другого выхода у него не было. Оставалось только поспособствовать началу операции и проконтролировать её ход, дабы в случае чего найти виноватого.       – Бинты, пелёнки, ножницы хирургические, скальпель, иголка с ниткой тоже хирургические, спирт, тазик с горячей водой, свет тут поярче сделать и ещё печь растопить, а то он скорее от холода умрёт, чем от разрыва печени.       Коротко кивнув, Громов направился к небольшой деревянной дверце выхода, и уже надавив на ручку, обернувшись на Сюзанну добавил:       – О том, что ты здесь видела и что делала никто знать не должен, это государственная тайна. Потом ещё подписку о неразглашении подпишешь, - Громов скрылся на половину за дверью, повернув голову к Сюзанне лишь на 90 градусов и добавил таким же спокойным тоном:       – И ещё хоть раз приказа моего ослушаешься на глазах у изумлённой публики, в штрафбат тебя отправлю, не пожалею. Это понятно? - не дождавшись ответа Громов покинул лесной домик, который, видимо, являлся сторожкой лесничего, оставляя Сюзанну один на один с лежащим на кровати нацистом.

***

      Где-то через 15 минут Сюзанне принесли все необходимые для оказания первой помощи инструменты. За это время девушка успела лишь расправиться с кителем и кожаными сапогами немца. Мужчина лежал неподвижно, иногда издавая какие-то нечленораздельные мычания. Несмотря на холод, царивший в помещении, лоб его под светлыми волосами был покрыт испариной вплоть до густых бровей. Хотя черты лица фрица были достаточно миловидными и мужественными, Сюзанне всё равно казалось, что перед ней умирает сам дьявол, от одного вида на которого хотелось выблевать кишки вместе с желудком. Глубина проникновения части самолёта в тело была небольшая, оставалась вероятность, что нациста всё таки удастся спасти и выпытать у него необходимую для фронта информацию, однако перед этим надо было постараться спасти ему жизнь…       Когда Сюзанна уже надела марлевую маску на лицо и обрабатывала руки и инструменты спиртом, с охапкой дров в руках в дом вошёл Громов. На его плечах уже был накинут овчинный тулуп, который он повесил на гвоздь возле двери при входе. Присев на одно колено возле небольшой чугунной печки он чиркнул спичкой о коробок и поджёг её заранее заготовленным хворостом. Практически сразу комнату обдало жаром, от чего пальцы на ногах Сюзанны потихоньку начинали отмораживаться и приходить в себя. Операция длилась чуть больше часа, в течение которого Громов, расположившись на небольшой табуретке напротив койки, следил за каждым действием девушки над телом пленного фрица. Все движения Янковской были точны, что периодически поражало майора, заставляя его подозрительно прищурить глаза. Сделав последнюю затяжку ниткой на торсе немца, Сюзанна промокнула остатки крови вокруг раны и повернувшись лицом к Громову подытожила:       – Готово. Ещё бы три миллиметра глубже, и печень была бы повреждена, а так отделался, считай, лёгким испугом,  – предвкушая вопросы со стороны майора она добавила, чуть помедлив, – Очнётся он скорее всего только утром, пока организму нужны силы, чтобы прийти в себя. Поить нельзя, только губы смочить тряпкой, есть тоже, желательно привязать, чтобы не делал резких движений, а то швы разойдутся.       Громов подошёл к койке, с собранными за спиной руками и взглянул на недавно ещё умирающего немца: лицо его перестало быть таким бледным, как несколько часов назад,  а на щеках появился лёгкий румянец. Иван Максимович не сомневался, он поправиться, такую мразь не так просто со свету сжить. Предположения Громова оказались как нельзя точны, ведь уже в следующую пару секунд от нациста послышались почти неразборчивые слова, явно на немецком языке:       – Helga, Helga, wo bist du? – слова немца было практически невозможно разобрать, при произношении он почти не размыкал губ. На лбу его вновь появилась испарина.       – Что он говорит? – данный вопрос Громов адресовал не кому-то конкретно, а в пустоту, пытаясь хотя бы запомнить произношение слов, дабы потом пересказать их переводчику.       Сюзанна напряжённо сдвинула брови и прикрыла глаза, пытаясь перевести слова лежащего перед ней человека. Он бредил, поэтому составленные им фразы могли не иметь вовсе никакого подтекста или смысла, в этом состоянии мозг как во сне генерирует случайные воспоминания, структурируя их в одну бессвязную цепочку.       – Ищет какую-то Хельгу, – ответила Сюзанна Громову, сохраняя задумчивое лицо.       – Ты говоришь по-немецки? – Иван Максимович, ещё не отошедший от поразивших его медицинских навыков молоденькой, но уже наглой девчонки, не переставал удивляться открытиям. Пожав плечами и на секунду вскинув брови Сюзанна ответила:       – Учила в школе.       – Helga, ich habe Angst, er fällt ab, das Flugzeug fällt ab! – беседу Громова и Янковской снова прервал низкий голос немецкого офицера, уже более взволнованный, чем это было ранее.       – Говорит, что ему страшно, и что самолёт падает, – не дождавшись просьбы майора перевести сказанное, разобрала слова фрица девушка. Однако данная фраза была последней, так как немец слегка дёрнувшись, положил голову на бок и, видимо, уснул.       Майор почесал затылок, осознавая случившееся только что в этой небольшой лесной избушке, после чего начал мерить шагами деревянный пол. В таком состоянии он мог рассказать кое-что очень интересное и полезное для советской армии. Только, как бы поймать такой момент…       – Значит так, – начал излагать заключение своих мыслей Громов, – останешься здесь, пока не приедет переводчик из города. Если он снова начнёт бредить, постарайся у него узнать где находятся их аэродромы на восточном берегу Ладоги, и сколько зениток их прикрывает, приказ  ясен? – синими глазами, мерцающими в тусклом свете почти прогоревшей печи, Громов взглянул на бледное, совершенно не выражающее никаких эмоций лицо Сюзанны.       – Товарищ майор…, – уже хотела возразить девушка, однако мысли и слова её прервал командный голос Ивана Максимовича:       – Янковская, помни про штрафбат, я ведь тут с тобой не шутки шучу!       Сюзанна поняла, что спорить с этим человеком просто не имеет смысла, поэтому она только поджала губы и кротко кивнула в знак согласия. Ей предстояло провести ночь в одном помещении с самым злейшим врагом всего Союза и даже половины мира. Одно это осознание заставляло руки девушки, уже заматеревшие от работы, затрястись. Словно заметив это волнение в своей подопечной, уходя майор добавил:       – Кондратьев тут с тобой посидит, приглядит, чтоб не случилось ничего в моё отсутствие. Завтра в 6 приду, – Громов покинул дом, оставив так же висеть на гвозде свой тулуп. Сюзанна взглянула в мутное окно, в вечерних сумерках задувала октябрьская метель.

***

               И так чуткий сон Сюзанны потревожили скрипящие петли входной двери, наступая с пятки на носок, в комнате появился Громов. Сюзанна сонно потёрла глаза в попытке сообразить что происходит и где она находится. За отражением лучины в окне ещё было темно, и еле проглядывалась бушующая стихия. Рядовой Кондратьев, оставленный в качестве ночной охраны, резко выпрямился и отдал честь вышестоящему званию. Кажется, за всю ночь он так и не уснул, так как красные глаза выдавали своего владельца. Немец в себя не приходил, и до сих пор продолжал тихо сопеть под толстым одеялом. Ещё вчера ближе к ночи в лесной дом зашёл Евгений Борисович, но, правда, лишь на 5 минут. Одобрив все проделанные манипуляции с телом раненного и осмотрев ненавистного пациента,  Константинов дал дальнейшие указания по уходу и вновь отправился на очередную операцию.       – Как он? – спросил Громов, глядя прямо в заспанные глаза девушки. «На тулуп даже не легла» – успело пронестись в голове у мужчины, когда он застал Сюзанну сидящей на старом стуле в углу комнаты. Дав сигнал кивком головы охраняющему девушку солдату, Громов дождался пока тот выйдет, и только после этого вновь повернулся к Сюзанне, в немом разрешении продолжить.       – Температура спала, в себя не приходил и не бредил, – только сейчас девушка смогла полностью раскрыть голубые глаза и заметить, что Громов как всегда идеально собран. Лицо его было также гладко выбрито, как и обычно, несмотря на ранний подъём. «И как у него это удаётся?», – подумалось Сюзанне, но разумеется, свой риторический вопрос она не огласила.       Громов подошёл ближе к койке и в течение нескольких секунд рассматривал лежащего перед ним человека. Вид его, действительно, не был таким плачевным, как вчера. Видимо из-за печки, которая стояла практически вплотную к железной кровати, щёки фрица горели, а на висках поблёскивали капельки пота.       – Буди его, пора заканчивать этот санаторий, – тихо, но требовательно адресовал свою просьбу Громов Сюзанне. – Переводчик из города в буране застрял, так что пока ты переводить будешь. Сюзанна на секунду замешкалась, однако спорить с майором не стала, по крайней мере так она сама проконтролирует, чтобы фриц не ушёл от возмездия. Девушка без лишних вопросов поднялась со стула, и, взяв на столе небольшое количество ваты, полила её нашатырным спиртом. Несколько секунд Сюзанна водила резким запахом нашатыря перед носом немца, пока тот не закашлялся. Медленно мужчина начал открывать глаза, вначале перед которыми всё расплывалось и скакало. Его голова гудела, а правую сторону торса от чего-то саднило, но проверить что именно, не хватало сил. Первой немец увидел ну уж очень худую девушку, со светлыми волосами, собранными в корзинку и голубыми глазами. Словно ангел она смотрела на него своим ледяным, как зима в Ленинграде взглядом. На секунду даже немец расслабился, думая, что находится в госпитале на своей территории, однако увидев за спиной девушки свирепого коммуниста, в характерной форме, осознал, что конец его близок. Коммунист стоял чуть поодаль от кровати, спрятав руки за спиной и сведя брови в одну единую чёрную полосу. «Пытать будут, животные» - осознал фриц, и попытался пошевелиться, но тело сковала сильная боль практически везде.       – Wie fühlen Sie sich? – скорее из-за привычки, чем из-за реального беспокойства спросила Сюзанна. Немец вновь задумался, всё же не до конца понимая, где он находится, в связи с чем решил уточнить данный вопрос:       – Wo bin ich?       Сюзанна обернулась к стоящему позади неё Громову, и практически шёпотом перевела ему вопрос немца.       – В СССР, – громко ответил майор, глядя прямо на фрица, – Это можешь не переводить, по глазам вижу, что понял.       Тело немца тут же обдало жаром, а в горле резко пересохло. Всех солдат третьего рейха учили, что коммунисты в плену с врагом не церемонятся, а сразу четвертуют и отдают на съедение волкам и медведям. От одной такой мысли становилось страшно, однако виду он не подал.       – Wie heißen Sie? – всё-таки решила начать допрос Сюзанна, глядя прямо в испуганные глаза немца, который надеялся, что хорошо спрятал свою нервозность.       – Friedrich, – практически одними губами ответил тот.       Громов взял стул, который стоял у входной двери и сел в опасной близости к немцу, от чего последний даже передёрнулся.       –  Was ist dein Rang, Friedrich? – Сюзанна сидела от него на расстоянии вытянутой руки, однако ей казалось, что немец своими грязными лапами трогает её тело, и своим зловонным дыханием дышит ей прямо в лицо. На протяжении всего разговора лицо её выражало не только явную неприязнь, но и отвращение, чего нельзя было сказать о Громове. Майор, откинувшись на спинку стула скрестил руки на груди и наблюдал за инициативой в допросе, которую проявляла Янковская.       – Ich werde Ihnen nichts sagen! – немец как будто бы резко осмелел от того, что с ним разговаривают спокойно, и прикрикнул, решив, что данный шаг точно сработает с этими русскими. Только на что он надеялся? Его вылечили точно не для того, чтобы отпустить обратно к своим, Фридрих Моргнер был не глупым человеком. Он хотел вывести коммунистов, чтобы они просто его пристрелили и не допрашивали. Потомучто боли Фридрих боялся… Не было для него ничего более ужасного, как ожидание боли. «Эти чёртовы русские подбили самолёт на своей территории, уж лучше бы я умер!» – промелькнуло в мыслях немца.        – Он не хочет ничего рассказывать, – не разрывая зрительного контакта с пленным обратилась к майору Сюзанна.       – Значит так, заканчиваем этот цирк-зоопарк, переводи ему дословно то, что я тебе говорю, – Громов шумно выдохнул и придвинулся ближе к койке, из-за чего Сюзанне тоже пришлось придвинуться, чтобы лучше разбирать слова, – У тебя, сука, два пути: первый – ты сейчас нам показываешь на карте ваш аэродром и рассказываешь, сколько рядом с ним зенитных орудий. Через 5 часов приедут НКВДшники из Ленинграда и заберут тебя в лагерь для военнопленных. В этом случае ты сохранишь свою никчёмную жизнь и будешь работать на благо Советского Союза. И второй вариант, мой любимый – если же ты не дашь нам информацию, которая нам нужна, также через 5 часов тебя забирает НКВД и долго, очень долго с тобой разговаривают профессионально обученные люди. А ты же знаешь что в НКВД делают с такими как ты? В результате ты всё равно всё расскажешь, но не потому, что захочешь сохранить свою собачью жизнь, а потому что не сможешь больше терпеть пыток. Так как мы поступаем?       Сюзанна перевела всю речь Громова и невольно улыбнулась, в любой другой бы ситуации, у неё в жилах застыла кровь от подобных кошмаров, но сейчас – вовсе нет. Немца хотелось наказать, за всех советских людей, которых он успел убить за четыре месяца войны, за всю боль, причинённую лично Сюзанне. На Громова было действительно страшно смотреть, глаза его горели яростью, и дело вовсе было не в лучине, стоящей над изголовьем кровати. Несмотря на годами отточенное внешнее спокойствие Сюзанна понимала, что майор точно так же, как и она хочет придушить нациста голыми руками.       После того, как Сюзанна практически дословно перевела каждую фразу Громова (увы, матерным словам была не обучена) в комнате повисла недолгая пауза, только за окном свистел осенний ветер. Немец сначала чуть приоткрыл рот, в желании что-то сказать, но потом всё-таки передумал и засмеялся зловещим хохотом так, что зазвенело в ушах. Хохотал он долго, что ещё больше выводило из себя всех присутствующих. Он просто надсмехался над ними, показывая всем своим видом, что ничего не боится, не выдержав, Громов с слишком громким «сука блять» встал на ноги со стула, и не удержавшись пнул его, от чего одна из гнилых ножек отпала. Немец засмеялся ещё громче. Иван Максимович встал у окна и схватился двумя руками за затылок, пытаясь успокоиться, он шумно дышал. А вот Сюзанна поместилась в вакуум. Смех немца раздавался будто бы издалека и приглушённо, а перед глазами возник её когда-то дом, а точнее, только груда кирпичей. Аккуратное запястье женской руки с короткострижеными ногтями торчало сквозь кирпичи и остатки дорогой мебели. Вспомнился холодный ветер того дня, пробирающий до самых костей и мелкий дождик, залезающий через свитер к самому позвоночнику. Не выдержав собственных воспоминаний, Сюзанна схватила лежащий рядом на столике медицинский скальпель, и быстро стянула по пояс толстое одеяло с немца так, что он смог увидеть свою рану, от вида которой ужаснулся. Фридрих сразу перестал смеяться, уставившись на скальпель в маленьких ручках, улыбка медленно сползала с его лица.       – Ich habe dir deine Wunde genäht und dein Leben gerettet. Jetzt werde ich genauso mit diesem Skalpell die Nähte in deinen Bauch schneiden und es in deine Leber stecken. Das Blut wird deinen Körper innerhalb von 2 Stunden langsam verlassen, zuerst werden deine Beine weggenommen und geschwärzt, dann deine Hände, und dein Gehirn beginnt zu sterben, aber du wirst nicht aufhören, es zu erkennen. Dann werden wir dich bei Frost in den Wald werfen, damit die Wölfe, solange du noch lebst, Zeit haben, dich zu Mittag zu essen. – Сюзанна сама от себя такого не ожидала. Она всегда была воспитанной девушкой из интеллигентной семьи, которая обдумывала каждое слово и ни с кем не ссорилась. Но семьи её больше не было. И прошлой Сюзанны тоже больше не было. Теперь она была сама за себя. Глаза девушки заблестели, но не из-за чрезмерной воинственности, как подумалось немцу, а из-за удерживаемых в организме слёз. Громов же, всё так же стоя у окна наблюдал за допросом, который проводила…медсестра? Он не знал ни слова по-немецки, но речь девушки от чего-то разобрал достаточно чётко.       После того, как спустя несколько секунд от немца не последовало ни единого действия, Сюзанна удивлённо подняла бровь, соглашаясь на свои же правила игры, и потянулась рукой со скальпелем к недавно зашитой ране. Как только на тела мужчины оставалось несколько сантиметров, фриц резко схватил тонкое запястье девушки, сжав его с такой силой, что в кулаке Сюзанны, скальпель поцарапал ладонь, а вниз по локтю потекла тонкая струйка крови. Однако боль вовсе не ощущалась, ощущались только резкие рвотные позывы, от того что нацист дотронулся своими грязными лапами до нежного тела. Руку сковала боль, ладонь Фридриха была в два раза больше Сюзанниной, от чего у девушки не удавалось вырваться из крепкой хватки немца.       – Eine sowjetische Schlampe, sie wollte mich bedrohen, Schlampe! Ja ich... – мерзкий голос немца, прервал звук выстрела пистолета, после чего Фридрих резко отпустил руку девушки. За несколько секунд до этого, Громов, стоящий чуть поодаль от койки, выхватил из кобуры на поясе пистолет после того, как нацист схватил за руку Сюзанну. Прицелившись по силуэту ног под толстым одеялом майор незамедлительно выстрелил, понимая, что только слегка задел бедро немца, оставив там царапину, но этого хватило. Стрелял Громов безупречно. Сюзанна резко отпрянула от железной кровати, выронив скальпель на пол и схватившись левой рукой за запястье. Вся её ладонь была в крови. Немец закричал звериным рыком, а Громов, с таким же невозмутимым видом, как и прежде, сместил прицел пистолета чуть выше, к голому торсу пленного. Театрально отвернувшись от лежачего мужчины, майор сделал вид, что вот-вот выстрелит, в то время, как снизу послышался плачущий голос Фридриха:       – Nein, bitte nicht, nein, ich flehe dich an, nein! Ich werde es zeigen, ich werde alles erzählen, aber lass sie mich retten, ich fühle mein Bein nicht!       – Он всё расскажет, – прерывисто и с отдышкой произнесла Сюзанна, всё ещё боясь подойти обратно к кровати.       Громов спрятал пистолет в кобуру и достал из кармана сложенную потёртую карту. Повернув голову  в сторону девушки, он сказал ей:       – Руку себе обработай, а потом повязку ему наложишь, этот идиот подумал, что я ему ногу прострелил.

***

        Сюзанна выбежала на улицу, шумно хлопнув за собой дверью. Жадно глотая воздух и не замечая холода и ветра, идущего со стороны Ладоги, девушка пыталась успокоиться. Закрыв глаза, и выпуская изо рта пар, она наслаждалась тишиной и прохладой. В ушах до сих пор стояла немецкая речь и гадкий смех. Если бы Сюзанна хоть что-то съела за последние сутки, то непременно её бы сейчас вырвало. Верхушки елей приятно шелестели, и этот звук успокаивал лучше всего на свете. Сзади послышался очередной хлопок входной двери, а через несколько секунд плечи Сюзанны ощутили тяжесть овчинного тулупа. Быстро просунув руки в рукава, Сюзанна благодарственно кивнула Громову. В тулупе было тепло и уютно, несмотря на то что, что он был в два раза больше самой девушки. Громов встал рядом с Сюзанной, точно также смотря в утреннюю даль леса и закурил, чикнув спичкой о коробок. До лица Сюзанны донёсся резкий запах махорки. Через несколько затяжек Громов подошёл к девушке чуть ближе, и приподнял её руку за тыльную сторону ладони, осматривая рану под слоем бинта, на котором проступали тонкие полоски крови. Сюзанна молча наблюдала за этим действием товарища майора, не рискнув одёрнуть руку.       – Вот же сука фашистская! – не вынимая сигарету из зубов прорычал Громов, – Одно радует, не долго этой твари осталось.       – Вы же говорили, что если он всё расскажет, то его в лагерь военнопленных сошлют, – после того, как Громов наконец-то так же аккуратно, как и взял, отпустил руку Сюзанны, та спрятала её в карман.       – Я б может и отправил, но НКВД не церемонится с такими. Соки все из этой гниды выпьют, да пристрелят прямо здесь, чтобы в город не вести.       Громов выкинул недокуренную махорку в пушистый снег и прижал её сапогом. Ещё около минуты они просто стояли молча, смотря в утренние сумерки.       – Пойдём за мной, – сказал Сюзанне Громов, после чего, обогнав девушку, уверенно направился обратно к штабу. Сюзанна же зарылась носом в воротник тулупа и молча последовала за офицером.       Пройдя все пункты охраны, и ловя на себе подозрительные и удивлённые взгляды, видимо связанные с тем, что Сюзанна была одета в тулуп Громова, который тяжело было даже носить. Девушки оглядывались на неё, и, якобы незаметно, сплетничали об увиденном. Но почему-то Сюзанну это вовсе не волновало. Поднявшись на второй этаж особняка, где располагались комнаты высшего руководящего состава, Громов подошёл к одной из дверей, и, открыв её ключом, застыл в немом приглашении Сюзанну войти. Девушка увидела небольшую комнату, размером не больше той, где лежал немец, с точно такой же железной кроватью. Смутившись, Сюзанна не сдвинулась с места, и перевела взгляд голубых глаз на Громова, которого данная ситуация явно веселила.       – Проходи, – пригласил Громов Сюзанну, указав рукой на комнату. И Сюзанна всё-таки вошла.       Комната Громова ничем не отличалась от любой другой в штабе. Такой же тонкий матрас на ржавой койке, такая же лучина на окне и карта местности на стенке. Громов прикрыл входную дверь, и подошёл к письменному столу, на котором царил точно такой же порядок, как и во внешнем виде Громова. Открыв уже другим ключом ящик стола, мужчина вытащил из него какую-то жестяную банку.       – Держи, за работу тебе. А то худющая, как ни пойми кто. Это тушёнка. – Громов протянул в тонкие руки девушки серебристую банку, но заметив напряжение в её больших глазах добавил, чуть помедлив, – Не боись, не ворованная, офицерам положено, по карточкам раздают, я и складирую.       Сюзанна мягко улыбнулась, глядя на целых 400 граммов пищи, и уже предвкушала, как вспомнит уже забытый запах мяса. Немного кивнув, и сказав сердечное «Спасибо», девушка уж было хотела выйти из комнаты майора, но тот вдруг её остановил:       – Тут ешь, а то ведь отберут, – Громов достал из того же ящика алюминиевую ложку и сел на стул перед письменным столом, разглядывая карты.       Сюзанна застыла в немом изумлении всё там же возле двери, после чего, бесшумно подошла к майору и аккуратно положила тушёнку на край письменного стола. Громов поднял на девушку безэмоциональный взгляд, и тогда его глаза показались Сюзанне особенно красивыми. Громов, глядя прямо на девушку, пытался найти в лице Сюзанны хоть какие-то объяснения, и спустя несколько секунд всё же догадался:       – Янковская, они же отберут у тебя всё, тебе и не достанется, – Громов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, непонимающе глядя на Сюзанну, которая в ответ лишь пожала плечами.       – Ну и что. Зато я сама перед собой честной останусь, – взор девушки устремился в окно, из которого открывался замечательный вид на сосновую рощу, – Простите, товарищ майор, – Сюзанна уж хотела покинуть комнату мужчины, а то, наверняка, итак сплетен не оберёшься уже, но её всё-таки остановил командный голос:       – Стой. Как знаешь, бери тушёнку, делись с кем захочешь, твоя она.       Громов глядя на узкую спину покидающей его комнату девушки только про себя и подумал «Жить-то толком не начала ещё, зато принципов выше крыши, вот девка!».       Тушёнку у Сюзанны в тот же вечер отобрала Полякова.