под пыльным небом

Кира, по обыкновению своему, рассматривает пейзажи кругом: мрачные, потрёпанные эксплуатацией дома, высотки, серые и неприметные, наставленные аккурат рядом друг с другом. Мысли витают в облаках — тех, что застелены смогом большого города и рабочих промышленных зон. Жизнь, будто в апокалипсисе, в бетонных джунглях старых советских архитектурных решений, её гложит. Гложит, не давая вздохнуть чистым кислородом, заставляет с тревожностью засыпать, а после с тревожностью и печалью испорченной молодости бежать на работу, сломя голову. Жизнь из круговорота. Воронка затягивает мещан ещё по приезду: неугомонный гул машин, многоэтажные постройки, очереди, шум и гам везде и всегда. Без просвета в монотонных и одинаковых буднях, без надежды на иной исход жизни, круговорот, состоящий из обязанностей. Часы на запястье оповещают о полудне — Кира исскусно стряхивает рукой неприятный звук, поднимая голову. Закуривает, останавливаясь у одной из стен архитектурного советского извращения. Безликие нынче, а когда-то весьма известные и, безусловно, славные лица на стенах, с табличками рядом, наблюдают, кажется, за каждым движением. Урбанизация во всей её красе — пылкая, стремительная, напихивающая людей по вагонам метро, заставляющая грезить о переездах, серая и многолюдная. Город напитан атмосферой безысходности, низких зарплат и мечтами о лучшем будущем. Ведь будущее нас спасёт, не так ли? У тебя есть лишь один путь — стать приверженцем большой машины, стать шестерёнкой, дополняющей точно сложенную систему единомышленников. Все борятся за лучшее будущее. И Кира в том числе. Она на благо государства, что позаботится о ней в старости, заставляет себя встать с утра пораньше и налаживать систему шестёренок. Она умеет улыбаться обслуживающему персоналу, потому что так положено, включать новости ровно в восемь вечера, платить подоходные налоги, выбирать одежду по статусу, не слишком вычурную или яркую. Научилась также останавливаться, когда полиция проезжает мимо, кивать, когда просят отработать чужую смену и смиренно ждать зарплату, когда её задерживают. Потому что в стране кризис. Кризис уже как двадцать лет — трудности не для слабаков, а Россия, грозная и сильная, слабаков не растит. Страна выжата, но у них есть нефть, газ и русская классика, которой можно гордиться. Можно гордиться и с пеной у рта доказывать о величии народа, когда-то победившего фашизм. С такситами-армянами, квартирами под сдачу только для славян и «ТаТу» в наушниках. Можно терпеть. Можно заставить себя не жаловаться и каждый вечер впитывать новости об угрозах зарубежом. Новости, в которых пляшут либералы-чужаки на разноцветных трибунах, портящие облик всего человечества, новости, в которых пугают грядущим кризисом, ведь газ и нефть, оказывается, не только в России. Кира научилась жить в городе. Со всех сторон давит туман — пыль от промышленных зон и загрязняющих воздух машин. У государства нет сомнений в победе над фашизмом, значит, и у Киры нет сомнений, что надежду можно потерять. О ней ведь однажды позаботится пенсионный фонд, и переживать незачем. Плоды, которые Медведева так долго выращивала, наконец созреют. В минималке и работе консьержкой на полставки. В вагонах метро, кричащих промоутерах в переходе, в смоге от заводов и пыльном небе. Шестерёнки никогда не остановятся. Ведь страна живёт и процветает даже тогда, когда ямы на дорогах становятся самой дорогой. Когда газ продавать некому, а побаловать себя можно концертом Стаса Михайлова на тринадцатую зарплату, которую ты выпрашиваешь второй месяц. В городе есть возможности — хватай и беги. Забывай о всех неудачах и непременно верь в лучшее, а государство отблагодарит. Ты не станешь неугодным, если будешь жить, как положено. Приструнишь попытки быть первым, засунешь подальше гордость и распечатаешь портрет президента в личный кабинет с личным столом. Будешь смиренным и послушным, будешь улыбаться полиции и восхвалять тот самый, родной газ, потому что лучше этого попросту нет ни у кого. Ведь ты победитель, твой путь предрешён за тебя. Независимость и имперские желания отхватить чего-то у соседа. Но, безусловно, чтобы облагородить. И Кира незасимая — тихая и неприметная, как и положено в большом городе. У неё путь длинный и тернистый, прям как в лесах Родины, беспросветный. Она выращена на затянутых поясах и бабушкиной пенсии, на новостях, что ровно в восемь вечера, на «ТаТу» в наушниках, на окрошке и восхвалении русской классики. И неважно вовсе, что писатели, которыми оперируют консервативные чуваки в глаженных костюмах с трибун, Родину свою ненавидели. Неважно вовсе, ведь об этом никто и никогда не узнает. Кира боится лишь стать неугодной шестерёнкой — изношенной, ржавой и выброшенной из большой машины жизни. Неугодные государству нынче «ТаТу», что пропагандой своей оскверняют чистую и толерантную нацию, у Медведевой в наушниках до сих пор — звучат, заставляя подпевать, навязывая западные, точно уж не хорошие, ценности. Потому Кира свой путь ото всех скрывает. Ни к чему большому городу узнать, кто стонет в её кровати после выпуска вечерних новостей ровно в восемь. Ни к чему ей лишиться государства на старости лет. Быть удобным — отличная прерогатива для неугодных. Улыбаться обслуживающему персоналу и с пеной у рта цитировать русских классиков. Потому что так научили, а плохому страна-победитель не учит. Город не знает, сколько по счёту в нём неугодных — в частности тех, кто стонет в Кириной кровати. Да и знать ни к чему. Уж проще закидать яйцами очередной парад, и гордо выйти победителем в этой неравной схватке. Кира не понаслышке знает, кто она — шестерёнка в большой машине жизни, только неправильной формы. Она идёт, рассматривая пейзажи высоток, что были построены всего сорок лет назад, а значит, ещё лет сорок простоят. Перебирает ногами в надежде успеть — снова опаздывает, забыв об искромётности времени. Мещанская участь. Ей всего-то осталось пройти пару кварталов и свернуть за угол. А там ждёт такая же неугодная, как и Кира, девушка, ради которой Медведева плетётся на поэтический квартирник в свой выходной. Это не участь русского человека — в выходные настоящие патриоты сверлят пересверленные стены и играют во дворе в нарды. Выводят детей подышать пыльным воздухом и готовят на большую семью еду кастрюлями. Они не ходят на поэтические вечера, если только на них не вспоминают былую великую Россию. Такую, как завещал сам Ленин: собранную целостно, серьёзную, выполняющую пятилетку в два раза быстрее. Кира идёт ради коллеги с работы, по которой сохнет не первый месяц. Та на приверженку большого города не похожа — ярко одевается, красится, не смотрит новости в восемь вечера и варит не только щи на обед. И потому Кире она нравится — не рабыня системы и не шестерёнка. Она никогда не признается, что хотела бы так же. Заходя в подъезд, девушка примечает, что сталинские постройки теряют былое величие. Стены увешаны репродукциями картин, только зарубежных: диву даётся, как их не сняли ещё. В пролёте Кира докуривает сигарету, ведь нервничает, сама не знает от чего. Общество поэтов ей чуждо — ближе клубы, грязные и пропитанные запахом алкоголя, или квартиры старых друзей, в которые можно вписаться на ночь. И всё же она открывает указанные в сообщении двери. Из глубины квартиры слышен гул — кажется, мероприятие уже началось. Аккуратно, оглядываясь, Медведева ступает в комнату. Огромная гостинная с высокими потолками Киру удивляет, заставляя восторженно ахнуть. А люди, что группками сидят на стульях и впитывают каждое слово вещающего, тайком на Киру поглядывают. Коллеги не видно нигде — то ли не дошла, то ли потерялась в глубине других комнат, изрядно выпив. Ведь в большом городе иначе не выходит. Кира усаживается, стараясь лишнего шума не издавать, а парень, что вычитывал стих, кланяется под аплодисменты. И Медведева хлопает с остальными, потому что так положено. На импровизированную сцену выходит девушка с глазами грустными, глубокими и ярко-голубыми. Они, на фоне затхлой квартиры, выделяются особенно. На контрасте с пыльным небом. Поэтесса, что, как кажется Кире, грезит о хорошем будущем, прокашливается, мило улыбаясь — совсем юная, с живым и горящим надеждой взглядом, какого у Медведевой нет лет уж как двадцать. Она прикрывает глаза в выжидающей тишине. И Кира рассматривает с интересом чуждое шестерёнкам одеяние на пару с чуждой короткой стрижкой. Поэтесса стих вычитывает так, будто из её уст льётся мантра:

Меня стыдит дурная тишина

За вой предполагаемого толка,

Моя страна войной больна

И волкодав стоит напротив волка.

С клеймом на шее, с битою слюной,

Глаза ворочая пустые,

Он весь исходит лаем и слюной.

Больницы переполнили больные.

И в жуткой пустоте проклятый вой

И все глаза от страха почернели.

Исходит волкодав слюной,

Качаются проклятые качели.

Но в самом жутком часе дня,

В грязи и мороке сомнений,

О, Муза! Не оставь меня!

И моего стихотворения.

Люди восторженно хлопают, а Кира поджимает губы, задумываясь. Оглядывает девушку вновь, исподлобья теперь, а правда давит на голову хуже тумана, что из пыли. И её голос перебивает чужой гул: — В чём же смысл твоего стиха? — она смотрит прямо в глаза голубые и горящие. А девчонка внимание своё обращает наконец, улыбаясь, и отвечает, не стесняясь: — Дамы и Господа, похоже, к нам пожаловали волкодавы! — поучительно произносит та, а толпа хлопает, заражаясь смехом. — Сквернить себя и Родину, делить на плохих и хороших, уж точно ли волкодавы не вы? — запаляется Кира в один миг, вставая с места — резко и сосредоточенно. — Родина их кормит, а мне ни шиша не досталось! — дерзит девчонка, усмехаясь, — Вам, девушка, на съезд Пушкинских угодников нужно! Поэзия их больше по душе придётся! Кира не отвечает. Усмехается себе под нос, направляясь в другую комнату — с алкоголем и балконом. Тут пусто, лишь несколько людей по углам, парочки, зажимающиеся друг с другом и Кира. Хлебает шампанское, желая водки. И выходит курить спустя пару минут, так и не обнаружив коллегу, ради которой пришла. Пыльное небо скрывает звезды, но система образования Киру научила, что днём звёзд не бывает. Потому что ей их видеть не нужно — пусть сквозь смог россыпь мерцающих огоньков не видна, она знает, в какое время суток где-то там, далеко, зарубежом, можно их увидеть. Там, где небо не пыльное. Стоит, рассматривая бетонные коробки, «Пятёрочку» у дороги и очередь в банкомат. И слышит шум позади себя — та самая ухмыляющаясь девчонка. Она и свою подкуривает, волосы короткие и светлые поправляя. На Киру поглядывает, косясь небрежно, не стесняясь даже. — Зачем ты пришла сюда? — только и спрашивает, видя прекрасно, что Кире подобные мероприятия чужды. — Бегаю за одной девкой с работы, она позвала, — без эмоций отвечает Медведева. — Защищаешь государство, которое против таких, как ты? Забавная, гибкая мораль, — заключает девушка, выпуская элегантно клубы дыма изо рта. — Мораль нужна для того, чтобы работало всё, как надо, а гибкая потому, что к месту всё кругом должно быть. День на работе, как порядочный гражданин, а вечером трахай, кого хочешь, — выпаливает Кира, оборачиваясь на неё, наконец. — Да, скупаем продукты по скидке, брезгуем заморскими плодами, поклоняемся Кириллу, — кивает усердно собеседница, распаляясь еще больше, — Ты идеальная бюрократическая подстилка. Ты бюрократию держишь на плаву вместе с культом империализма. — И проживу дольше и спокойнее, без чужих нравоучений. — О, да! О тебе и государство позаботится, если вести себя будешь хорошо. Тернистую дорожку предложит, прямо в русский рай с пластилиновым шоколадом и пыльным небом. — А тебе нравится ныкаться по квартирникам? Высказывать никому не нужное мнение, маленьких мефедронщиц учить нонконформизму? — Кира спокойна: с широко расправленными плечами, стоит и глазеет. — Нравится, — кивает та, затягиваясь, — я хотя бы чувствую себя живой. И не боюсь чужих осуждений. — Кто сказал тебе, что я их боюсь? — Ты оглядываешься по сторонам, таким людям это присуще, — начинает девушка поучительно, подходя ближе, — наверное, и на выборы ходишь? — Не хожу, — Кира вздыхает, рассматривая чужой кулон с именем. — Значит, не всё потеряно, — смеется собеседница, — Жизнь — это ведь выбор? — Верно, каждый выбирает свой путь. — Медведева кивает. Дискуссия ей нравится, по правде, она давно ни с кем так не говорила. — Наш — к ломбарду через дорогу, — филосовски отвечает девчонка, — живём взаймы всей страной. Мультинационально, на заимствованных землях. И учимся на чужих учебниках. — И ты не боишься так говорить? — Кира удивлённо поднимает брови, снова её рассматривая с ног до головы. — Ведь меня могут выгнать из страны, туда, где чисто и красиво, и где есть свобода выбора? Или, может, посадить за решётку, где нужно будет каждый день работать и жить по расписанию? Погоди! — театрально вскидывает руками она, — А чем от твоей жизни отличается? — Чёрт, — Кира восхищённо смотрит ей в глаза, — я не такая смелая. Девушка достает из пачки вторую, снова кидая взгляд на небо в грузном молчании. Она рассматривает стены, что более походят на угольные: смог, препятствующий дышать, оседает на бетон слоями. И вглядываясь в дым, исходящий от работающих вдали заводов, задумывается: а стоит ли пытаться заполучить звезду? — Брось, грустным в этой стране не платят, — говорит собеседница, стряхивая пепел вниз, — всегда можно смеяться над абсурдностью жизни. — Я смеюсь над ней каждый день. Я лесбиянка, которой приходится защищать гомофобную власть, чтобы не спалили. Не то полечу с работы, как пробка. — Поэтам куда проще, у них не работы. Но и будущего нет. Девушка нервно смеётся, снова ближе подходя, и спрашивает: — Что, так не понравился мой стих? — Не моё это. Понимать стихи и всякое такое. Вы правду в глаза вываливаете, а я от неё сбежать всю жизнь пытаюсь. — Ты притворяешься, придумываешь мнение, правильную жизнь, и живёшь спокойно, теша себя стабильностью, а я ныкаюсь по чужим сталинкам и скрываю аккаунты, — хмыкает поэтесса, — и кто из нас волкодав? Теперь-то как думаешь? — Не мы, да? Государство, — наконец, понимает Кира, улыбаясь. — Видишь, догадливее, чем кажешься. — Предлагаю тебе вечер в моей квартире на окраине города и вино из пакета. — Только без новостей по телеку. — Хорошо, — кивает Кира, вглядываясь в пыльное небо, — знаешь, это будет вечер с ненастоящим человеком. — Настолько ты пластиковая? — Да. У меня даже имя ненастоящее. Раньше было такое, как у тебя, — она руку протягивает для знакомства, — Кира. — Настя, — отвечает поэтесса, — правильно, что сменила. Имя грустное. А грустным не платят.