Оставаться, я не хочу умирать

когда все пошло по наклонной? столько романтики, доверия и понимания было в их отношениях — всегда счастливый смех, свидания на закате и сладкие поцелуи на рассвете, теплая кровать и запах выпечки с кухни. акума фантомно помнит чужое теплое тело, прижимающеся к нему впритык, мягкие поглаживания бедер и ловкие пальцы на ребрах. казалось, что эту идиллию не разрушить ничем, но стекло треснуло, лед начал таять. весна уже скоро. когда все, черт возьми, пошло по пизде? курсед пьет, непросыхая, мысль за мыслью заполняют его голову и от них еще хуже. хуже них может быть только очередная истерика сережи. сознание не хочет справляться с этим вновь, а руки услужливо тянутся к полупустой бутылке вина. и почему жизнь его так не любит? а любит ли до сих пор акума? любит, конечно. плачет где-то там в их общей спальне, в удушающем мраке и одиночестве. сидит в три погибели в широкой футболке курседа, которую они совершенно случайно вдвоем купили, гуляя по городу. вообще совместных смешных историй много и от этого рыдать хочется сильнее, разрывая горло и крича в подушку, сжимая ее крепко зубами. что с ними стало? они расстаться не в состоянии, оторваться не могут и не смогут никогда. и наверное уже оба зависимы от этого. знают же друг друга как собственные пять пальцев, от этого и попадать в слабые точки легче, от этого и больнее. израненные и уродливые души. — не пей больше, — сережа стоит в дверях, а руки на груди в защитной позе. пьяный курсед хуже всех демонов в его голове. попытки вернуть все как было нет, есть только привычки, выработанные временем. кир смотрит на него из-за спины, взгляд совершенно безразличный, но атмосфера сгущается до этого момента: — хочешь сказать, что я пьяница, да? — именно так, я уже и не помню, когда ты был в адекватном состоянии. я скучаю по прошлому, — у акумы нижняя губа трясется, а глаза прикрываются, стараясь не выпустить предательские слезы, — я, правда, скучаю по нам прошлым. курсед отворачивается от него. он знает, он все прекрасно понимает, но не может по-другому. и дело тут вовсе не в алкоголе, алкоголь скорее неприятное вытекающее. он сидит спиной к парню на барном стуле перед пустыми бутылками, многочисленными грязными коробками от доставки и трет переносицу: — только не вздумай снова плакать, ты же знаешь, как я это ненавижу. сережа в дверях всхлипывает, он опускает голову, смахивая челку на мокрые щеки и дрожащие губы. соленые дорожки достигают подбородка и капают прямо на кофту. кап-кап-кап. — прекрати вести себя как сопливая сучка, — кир в три шага преодолевает между ними расстояние, хватает того за лицо и заставляет смотреть в свои черные глаза. и если раньше сережа видел в них теплый домашний очаг, то сейчас он видит там лишь адское пекло. он зажег его, он его и сожжет до пепла. — кир, мне больно, — не только физически, но и морально. чужая жалобная просьба пролетает мимо ушей, поэтому ладони парня впиваются в костлявые сгорбленные плечи и пытаются отодвинуть тело напротив, но курсед только грубо прижимается к чужому рту. и это совершенно не похоже на их трепетные поцелуи по утрам в мягкой постели, это не любовь, от них ничего не осталось, только стеклянные бутылки бухла и мокрая от слез подушка. от истерзанных губ оторваться сложно, а уйти от сережи кажется и вовсе невозможным. такой вот безымянный герой, достойный тернового венца. он так отчаянно привязывает его вновь и вновь, будто тот в состоянии покинуть квартиру, уехать из города, сменить имя и фамилию и дать себе долгожданный глоток свободы. никто, сука, из них на это не способен. они способны только причинять друг другу боль, раздирая губы друг друга до сочящихся ран, разбивая посуду об пол и срывая голоса в криках. курсед ему внутренности руками вырывает, выкручивает каждый сантиметр и ест свое любимое блюдо ладонями в крови — чужое сладкое бьющееся в любви сердце.