Дзета Кормы́

Это было по молодости: я жил в ободранной съёмной квартирке в пригороде и до шараги добирался в ссаном трамвае. И, бляха, это не эпитет, его действительно приссывали по дверям. Сессия, — Ю-ху! — сдана, а значит можно накрыть поляну. Другой вопрос: для кого, да и нахуя? Эти пидорасы всё выжрут, облюют и, дай Бог, если свалят с утра пораньше... Эх, Мишка, не хватало мне тебя тогда страшно, в особенности твоих очков квадратных. Быть может, если б ты тогда не уехал с мамашей, у меня бы жизнь по-другому сложилась. Ты бы посмотрел на меня серьёзно, как всегда, да я бы спасовал перед тобой, всю дурь из башки бы повыкинул. Ну что теперь говорить, ты ж теперь не Мишка-форточка, ты теперь Майкл... Жаль, не слышишь меня сейчас... Ладно. Но отметить как-то хотелось. По дороге от остановки трамвая до квартирки были гаражи. Дорога была нехуёвая, длинная, но полностью пролегала через целый микрорайон гаражей. Это был сепарированный мир со своими законами и порядками, обитателями и религией, а заправляла там всем Альфа-Бабка с фиолетовым волосами. Снова я сбился. Ностальгия... На гаражах кароч можно было что угодно прочесть: от штандорта пакетика дури до текста набоковской Лолитки. Но я в те годы детьми не баловался, поэтому внимание моё привлёк старый листочек, приклеенный на чеснок, с надписью: "Киски и Котики — лучше наркотиков. Звони, сладкий!". Этакая эйфория для ЗОЖников! А про СПИД, гепатит, гонорею, герпес не слышали? Я вот в те годы тоже не слышал, поэтому сорвал последний телефонный номерок, убрал в карман и зашагал домой. А нет, ещё в ларёк зашёл за сигаретами, водкой и презиками. — Еванжелина, слушаю тебя, мышонок, – отвечала дама томным голосом. — Девочки светленькие есть, но чтоб не крашеные? — Не крашеных нет, но могу предложить мальчишку... — Нет, сп... — Выслушай, рыба моя! Такое сокровище тебе предлагаю, лучше любой красотки будет! Сделает всё, м-м м-м, сказочно! Ты и не заметишь его дружка, будешь смотреть только в его глазки, пока он радует тебя мокреньким минетиком, мф! Ну что скажешь? — Худенький? — Тощенький. А попка мягкая, ласковая, да и сам не нагрубит. — Ладно... – сдался я подозрительно для себя быстро. — К 9-ти вечера сможет подъехать по адресу? — Конечно! В любое время! Сдался быстро оттого, сейчас понимаю, что давно чего-нибудь эдакого хотелось. К вечеру зачем-то даже вымылся, волосы уложил. Странный был, романтик... С лёгким опозданием, по этикетку, раздался звонок в дверь. Звук был умирающий, звонок искрил от старости. Я открыл с сигаретой в зубах, стараясь выглядеть вальяжно и расслабленно. — И правда хорошенький, – впуская гостя в квартиру. Рука легла на его личико напущено нагло, высокомерно. Я повертел его за подбородок, как бы осматривая товар, будто решая принять или отказаться, хотя у самого в штанах уже подмигивало. Он прикрыл на секунду бледные глаза и поцеловал меня в ладошку. Это было настолько невинно и нежно, что теперь я сам себя стыдил за своё поведение. А ведь парень был явно старше. Не сильно, но однозначно старше. Может лет на 5. Спокойный такой. — У тебя сигарета потухла. — Так я её... зажечь забыл, – чистосердечно признался я, — переволновался малясь. Парень улыбнулся по-матерински снисходительно и поцеловал меня впервые в губы, забрав, наконец, сигарету из зубов. Его ничем не примечательные губы я до сих пор не могу забыть. Он гладил ими спокойно, размеренно, успокаивал. Вкус его языка... какой-то больничный, похож на энтеросгель с табачным пеплом. Он, видимо, выкуривал сигареты с фильтром, иначе я не могу объяснить пластмассовое послевкусие. Он обласкал мои губы, щёки, уши. Я думал он разложит меня прямо в коридоре на тумбе, но он прервался. — В душ сходить? — Как знаешь. — Это лишние 15 минут, за которые ты заплатишь. Я подумал, но отправил его в душ, вспомнив божескую цену, которую озвучила мне томная дама. Уложился ровно в 15 минут, как и пообещал. Вышел в своей одежде, натянутой на мокрое тело. — Точняк! Я не дал тебе полотенце. — Так сексуальнее. Нет? Да. Мокрая рубашка прилипла к груди, и соски торчали через неё. — Ты на улице потом околеешь, секс-символ. — Одежда разве не успеет высохнуть? Он смотрел на меня или сквозь меня, пока я не выкупал доёба. Допёрло, ура. — А, успеет конечно, я не скорострел, не... Сука, что за детский лепет? Надо выпить и его напоить. — Водки? — Я платить не буду. — Обижаешь. Угощаю. — Тогда насыпай, сколько не жалко. Он опрокинул в себя стакан, я ограничился половиной, после чего меня предательски затошнило. — Тихо-тихо... – поймал он меня за подбородок, — Я, конечно, не против блевотни, и не такое заказывали, но тебе, мне кажется, будет неловко. Бёдра его постелились ко мне на колени, ладони обхватили ужратую голову, и он снова принялся меня целовать. Он сидел на мне, я сидел на расшатанной табуретке и, так же как она, скрипел, только старушка от натуги, а я от удовольствия. Грязный секс и убийства — всё, что на уме у подростков, а он целовался грязно: задрав мою голову, что шея затекла, вылизывал мне рот до самого горла, иногда кусаясь или нарочно цокаясь зубами об зубы. Его слюна стекала мне в рот, хотя и своей была полная пасть. — Глотай слюну, чтоб не тошнило, – он щекотал моё горло ноготками снаружи. Это был первый лайфхак в моей жизни. Я послушался. Сработало. — Как тебя зовут, Солнце моё? – я начал плавиться. — Как обзовёшь, на то и откликнусь. Его спокойствие и усталая покорность разлились по моим семятокам, но как можно скорее трахнуть его я не стремился. Мне бесконечно нравилось, что между нами происходило сейчас. Я наконец расслабился полностью, повеселел, зрение чуток раскадровалось. Я стал замечать его черты: он и вправду был тощенький, очень лёгкий, высокий, но, вроде, не выше меня, волос чистый, но спутанный, и глаза... Мне даже мерещилось в них что-то... Умные такие, спокойные, сильные и очень пустые. Как это только в них не дралось? Как можно быть умными и пустыми? — Будешь Наос — звезда такая, голубой гигант. Так по-доброму он усмехнулся, но я, идиот, обиделся малясь. — Чё те не нравится? Хочешь быть Шкурой? Наос только отрицательно помотал головой и снова стал целовать меня. — У тебя глаза просто такого цвета, – не будучи уверенным, что он меня верно понял и оценил мою гениальность. — Они у меня серые, как грязная побелка, а не голубые. И не спорь. Заткнись, раздевай меня. С радостью я послушался, но всё же остался при своём мнении. Может его смазанные тёмные тени путали меня, может водка в крови, но я точно видел их голубыми. Я порвал ему рубашку, за что так и не извинился. Теперь он сидел на мне полностью голый и, черт бы его побрал, вообще не стеснялся. Я так отчаянно пытался его засмущать, лапая по всем местам, что раскраснелся сам. А он, видимо, даже не запьянел за всё время. — Я хочу с тобой поговорить, – вдруг вскочил он с меня и зашагал с кухни в спальню. И я оказался беспомощен перед ним, хотя и был формальным заказчиком и временным владельцем квартиры, да и его владельцем на эту ночь. Согласившись, я встал и побрёл, завлекаемый его нагой красотой. И мы говорили. А потом говорили и трахались одновременно, и разговор наш так не сочетался с тем, что мы вытворяли, Боже... — И этот тюфяк из-за какой-то Сони пробатрачил на каторге 8 лет! Мф! Больно... – он стонал, ведь я терзал его зад четырьмя пальцами. — Он распластался как личность, уничижился, он... Ах-а-м... Он был таким интересным! Он нарцисс, как считаешь? — Нет, не думаю, он просто был молод, – как же горячо внутри него... — Именно! Из него можно было слепить что угодно, а получилась тряпка. О, как замечательно в нём проглядывала мания величия! Ау, у тебя широкие костяшки... Будешь вставлять пятый? — Ага... Но ты не прав, вообще всё не так. Это классика, нельзя её оспаривать. В конце концов, это как минимум ценный опыт. И главная мысль произведения — любовь. — "Тема" ты хотел сказать, а не "мысль". Я с раздражением пропихнул в него последний палец ладони, он закашлялся и замолчал. Нет, точнее перестал формировать слова, но стонать и хныкать продолжил. — Любовь — это же вечное. Почему ты так к ней относишься? — Кха-а, гм, нх, а-а я похож на человека, который умеет любить? — Ну с такого ракурса, – я заглядывал ему прямо в кишку, пока он стоял на коленях задницей ко мне, — ты похож на человека, который умеет еби́ть. — "Принимать" ты хотел сказать. Шлепок по заднице. Сначала я не почувствовал, но потом по его коже разлилась свежая ржавчина, а по моей ладони боль. — Я сейчас кончу, входи давай. Его кишка отлично принимала всё, что я хотел туда поместить, а конкретно мой член и мою сперму. Да, я нахуй забыл про презики, да и хуй с ними. — И что же ты никогда никого не любил? — Что значит любить? — Это самое приятное чувство в мире. — Тогда прямо сейчас я люблю твой член, обожаю его. — Нет, по-другому приятное, – теперь и мой голос стал дрожать. — Когда ты любишь, ты делаешь это не за что-то, а вопреки. Ты не ждёшь, что кто-то удовлетворит тебя или даст что-то, ты сам хочешь сделать это для него, и очень боишься потерять. — Тогда любить — это чертовски невыгодно. Аа-ах, дай мне кончить молча, ради бога, м... — Веришь в Бога? — Нет, отстань, дай кончить, – я чувствовал, как сокращаются и трясутся его мышцы, снаружи и внутри. Его сперма была на подушке, моя — в нём. Он встал на пол ко мне спиной и потопал, отчего ляжки и жопа ритмично тряслись. Жидкости повытекали из кишки, струясь теперь по коже. Он нагнулся и раздвинул ягодицы, демонстрируя плоды моей работы. Носом я не мог не уткнуться туда. — Да правда, какой из тебя христианин, мать его? — я говорил ему в зад. — Мне ближе сатанизм Лавея, но я агностик, точнее нет, ебал я выбирать и относить себя к кастам, группам, религиям. По-хуй. Надо будет — поверю. — И ты думаешь, церковь примет тебя после такого? – я залез ему языком между булок. — Ты про старых коррумпированных извращенцев? — Почему извращенцев? – Наос, кажется, нравились мои попытки вылизать ему зад, поэтому я продолжал, только иногда отрываясь на пару фраз. — Где-то слышал, что в воскресных школах после уроков дерут детей под предлогом "соединения с богом через посредника". Ужасная сплетня, но мне нравится думать, что это правда, поэтому я буду в это верить. Сзади всё было чисто. Я завалился на кровать, утаскивая за собой Наос. Нет, он не просто лёг отдохнуть, он принялся дрочить мои соски напористо и безжалостно, то пальцами, более грубо, то языком, мокро и шершаво. И всё это, как бы, от нечего делать. — Для разогрева пойдёт? – заёбанно, но не более, чем по приходе. — Я сдохну щас. — Думаю, моя одежда не успела высохнуть... — Так я тебя не отпускал никуда, – я взял его грубо за руку и положил её ладонью себе в пах. — Работай, – а он только, сука, этого и ждал. Расплылся так снова расслабленно и пудрово, занял удобную позу и заиграл пальчиками. Член ещё не встал с прошлого раза, было тяжело и напряжно, но то, как Наос старался, как вздыхал, будто дрочат ему, м... — А как ты относишься к детям? – я совсем разболтался, ибо фишка заниматься сексом и без умолку балаболить мне зашла. — Смотря как взглянуть. — А как лучше? — Ну сверху вниз, наверное: и пиздануть удобно и в рот присунуть. — Уф, гадина! Твою пасть бы другим заткнуть, – и он с радостью принял мой член. Он усердно давился, произнося "ъ" непонятно каким местом, его голубые глаза слезились и нос заложило, но брал Наос каждый раз по гланды. Под конец он настолько измучился, что уже и без члена в глотке не мог нормально дышать, постоянно кашлял. Как аппетитно было слить на его вымотанное личико, а потом целовать, утирая сперму с глаз. Он всё ещё кашлял. — Наос, ты боишься смерти? — Все звёзды когда-то умирают. — А если я прибью тебя прямо сейчас? Придушу тебя, хочешь? Я повалил его. Руки легли на его шею сначала мягко, потом на кадык, до боли и горечи, но так, что ещё возможно было продохнуть, потом выше, под самую челюсть, вплотную. Так душить не больно, я знаю. Он лежал и не брыкался, светил своим тусклым светом двух голубых прожекторов до самого обморока. Я отпустил, только когда конечности его затряслись, притом глаза оставались открыты, но по ним нельзя было понять, в себе ли он. Они ничуть не изменили свой вид, когда Наос отключился. Всё те же пустые и умные, спокойные, будто этот человек уже не раз умирал. — Эй, ты как? – хлопая его по щекам. — Жив пока. — И что было совсем не страшно? — "Смерть не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет» — Эпикур, – монотонно ласково, поучая. — Да, но существуют же те мгновения перед смертью, когда ты уже понял, что умер, но ещё не мёртв. Их не боишься? — Может и боюсь, а что толку? У меня был клиент, который закрыл меня в гробу и закопал. Да, откопал через 4 часа, как и обещал, но блять, знаешь... За эти 4 часа я прошёл многое: все стадии принятия, и ещё парочку новых придумал. Знаешь ведь, что нет точных данных о том, сколько человек может протянуть в гробу? Некоторые утверждают, что не больше часа. Я пробыл 4. Я примерно 4 раза умер тогда. С тех пор мне часто снится, что я умираю. И главное, что так героически, так глупо... — Тебя после обморока прям понесло на откровения. — Да, а ещё стояк аж разболелся. Возьми меня, а? — Я не могу, сам только что кончил. — Всё сам, всё сам... Значит смотри и возбуждайся. Я рассчитываю минимум ещё на 2 раунда. В позе лотоса, раком ко мне, на боку, стоя, сидя на мне, прямо у меня перед лицом — он дрочил во всех позах, показывал себя всего с самых лучших ракурсов, да что там, любой его ракурс возбуждал меня до трясучки, но он запретил мне трогать себя самого. Велел встать на четвереньки и руки выдвинуть перед собой, чтоб он их видел. Я сделал. Он целовал в качестве похвалы и иногда, только иногда задевал меня там пяточкой или коленкой. Ох, я выл тогда, как самая изголодавшаяся цепная псина. — О чём ты врёшь? — Можно мне руки, пожалуйста?! — О чём ты врёшь? — Да я не могу думать, – я ёрзал тазом, надеясь хоть немного себя удовлетворить. — Я буду задавать этот вопрос, пока не получу желаемый ответ. Ты кончишь только после меня, а я кончу, когда ты мне расскажешь всю свою грязь. — Это компромат? Ты подставной? — А ты подозрительный. Ты много о чём врёшь, верно? — Вв-впхъ, я не могу!! Он встал мне на ладони коленями, и я почти упирался в его пах лицом. Пальцами он гладил-щекотал мою спину и шею. Он медленно убивал. — Я не люблю женщин! Я конченый пидорас, блять, я давно хотел такого разврата, я гей! Окей? Пойдёт? — Молодец, – оттягивая мою голову за волосы и целуя, — давай ещё. — Я не-н... ненавижу свою жизнь, я хочу сдохнуть, я не знаю, зачем живу, я топлюсь в зависимостях... Прошу, дай мне кончить! — Прими решение сегодня же покончить с собой. — Что?.. — Сделай это сейчас. Пообещай мне, что покончишь с собой сегодня же. Не откладывай, зачем мучиться? Чёртов слабак! От того как просто и весело он говорил это, меня бросало в ледяную дрожь. — Я-я не хочу... Я не буду! — Вот видишь. Ты не хочешь сдохнуть, ты хочешь, чтоб тебя пожалели, чтоб ты был кому-то нужен весь такой бедный и несчастный. — Да, да, я хочу... Я хочу, чтоб обо мне думали, как о беспомощном, чтоб всё за меня делали, я устал! — Суть в том, что о тебе вообще никто не думает. Ты вообще никому не нужен. Кроме себя. Даже твоей мамашке. Раньше детей рожали каждый год, и дохли они каждый год, и никто не убивался. Просто пойми, что твоя жизнь ничего не значит для других. Есть только ты. То, что ты вложишь в свою жизнь — только это в ней и останется. Да он рехнулся! Я уже ничего не понимаю, я просто сейчас взорвусь! — Я понял, дай мне кончить! — Нет, мы продолжим, – сухо-ласково. — Ты ненавидишь себя? — Да. — Перестань это сейчас же. Прости себя. Нельзя долго злиться или ненавидеть. — Слишком великодушно, агх-а-а, м... Пожалуйста... — Прощение – абсолютно эгоистическая мера. Набожные идиоты зря сделали из него культ. Прощение — это не доброта. Прощая, ты всего лишь приводить свой разум в состояние рационально, холодно мыслить. Повторяй за мной, – он снова поцеловал меня, но как-то по-другому, уж слишком нежно. — Я хороший человек. — Я-а хороший человек. — Ещё раз. — Я хороший человек, М! Отпусти меня, у меня всё затекло! Признаться, я сам в любую секунду мог это прекратить. Наос был худой и лёгкий. Чем он тогда придавил меня к кровати? Взглядом? — А не говно ли ты, а? — Что? — Ты то ещё дерьмо! Давай, повторяй за мной! Я дерьмо собачье. — Я дерьмо... Пощёчина отлетела от моей щеки так звонко, что одним ухом я оглох. — За что? – я кашлял и трясся. — За то, что ты легковнушаемая бестолочь! Стоит тебе сказать что-то, и ты сразу спешишь в это поверить! Почему же ты всё это время весел? Я так смешон? Почему так спокоен? Кто ты? — Слушай меня: сейчас ты повторишь за мной фразу в последний раз. И Никогда ты не примешь на веру обратное, ты понял? — Да... — Я хороший человек. — Я хороший человек. — Нет, ты идиот, который наступает на одни и те же грабли! Пощёчина. По тому же месту. Больно, сука, больно же. — Повторяй: я идиот. — Я хороший человек. — Ты оглох? Ты идиот. — Я хороший человек, – с каждым моим словом уверенность моя рассеивалась, но он не дал ей потухнуть вовсе. — Умница! Током, просто током по телу разлились его касания! Наос встал с моих ладоней, хотя и не велел пока что двигаться самим, пристроился сзади и наконец-то сжал меня у самого основания, проведя к головке аскетично, всего раз. — Это всё? — Пока что да, – возвращаясь к моему лицу, снова занимая позицию выше него. — Ты веришь мне? — Верю, – со всей собачьей любовью, что успела накопиться во мне за этот вечер. — Зря. Не верь никому, ничему, не надейся, не жди, никогда и ни с кем ничем не делись. Ты. Есть только Ты. Уяснил? — Да! Звучно выдохнув, он лёг на спину прямо передо мной. — Молодец. Теперь иди ко мне. Сраный пояс верности неясно кому пал, и я бросился к Наос в объятья. Войти полностью я не успел — с болью кончил, но и ему боль доставил: до крови укусил его шею и не разжимал челюсти, пока вся сперма не выльется из меня ему в поганый зад. Сукин сын! До чего довёл?! Что я лепетал тогда? Сам не понимал долгое время. Я просто плёл всё, что придёт в голову. Только к зрелости я понял, что плёл тогда исключительно правду, в которой даже сейчас себе не могу признаться. Чёртов слабак! Может тогда и следовало покончить с собой? Этот заход отличался от прежних. Наос отдавался теперь со всей душой, дрожал, царапался, и даже в его глазах, кажется, проснулась жизнь. Да! Нет, она всегда там была, просто другая. Её не было заметно за пеленой будней, которую он, гад, сорвал. Его жизнь была куда более живая, чем моя прошлая. Теперь это было чётко видно. Как же он, должно быть, устал среди этой "обычной" жизни, к которой я привык. Какого ему одному без этой пелены? Уставший, горячий, бухой, но абсолютно трезвый, он трахался совершенно открытый, курил у окна полностью голый, считал деньги совершенно бесстыдный. Хоть бы сделал вид, что ему понравилось. А ведь ему и вправду понравилось... Он уходил не прощаясь. Но это позже, а сейчас он позволял залазить куда угодно, во все дырки. Я пальцами рвал ему щёки, я членом драл его задницу. Уши, ноздри, глаза — я везде побывал разными частями своего тела и разными своими жидкостям. Мы закончили. Я был без сил настолько, что не смог залезть на подоконник, поэтому просто сел на пол рядом у батареи и, как чёртова блядь, разревелся. А рядом со мной стоял Он. Я просил о помощи, но он снова отдал мою жизнь в мои руки. — Зачем это всё было? Смысл? Ты садист? Он курил и всё же сжалился надо мной: зажёг сигарету и вставил её мне в зубы. Стало легче. — Если задуматься, ничто не обладает смыслом, ибо когда не было мыслящего человека, не было и того, кто мог бы истолковать происходящее. — Ясно. Мне нравилось выпускать кольца дыма ему в бедро. Потом он лежал голый в этой холодной комнате напротив открытого окна, и я был так благодарен, за то что могу им наслаждаться. Я восхищался им целую ночь и только этой ночью по-настоящему жил. Утром он мне в последний раз улыбнулся. Когда он это сделал... Так тускло и измученно, но так по-настоящему. Его зубы были в активированном угле, чёрные, потому что через час следующий клиент, и нужно было избавиться от похмелья, чтоб потом напиться снова. Это был самый лучший человек в моей жизни. Это был единственный человек в моей жизни. Я больше никого не любил. Никогда. Я пытался вызвать его снова. Трубку взяла всё та же томная дама. Я спросил у неё можно ли заказать Наос. Она не поняла, переспросила. Я начал описывать ей мальчика-блондина с голубыми глазами, но она не поняла снова. Тогда я бросил затею. Наверное, они были всё-таки серые, поэтому она меня не поняла и поэтому у меня всё пошло по пизде. *** — А у меня ведь тогда ещё не было денег, не было жены, не было вас —личинок. Не было ипотеки, и я в паспорте ещё был маленький. Тогда ещё жила надежда, что авокадо вкусный, и что по жизни воровать не обязательно. Я ещё не умел толком врать, и руки дрожали от волнения, а не от препаратов. Я ещё никого не убивал, и даже нос ещё был не сломан. Я ещё пердолил мальчишек по приколу и по пьяни, а не по безысходности в общей душевой. Я ещё мечтал побывать за границей, и не думал, что буду через неё бежать... И вот мне уже 40 с огромным хуем, а этот парень, имя которого уже забыл, хоть и помнил, а может и вовсе не знал, всё ещё остался единственным человеком, которого я любил... — Пиздец, какой же ты нытик, я роту солдат успел выебать, пока ты мне эту балладу в уши ссал. Он дал тебе всё, что мог, а ты воспользовался этим через задницу, через свою пидорскую растраханную задницу. У тебя на всё теперь есть оправдание! "Я хороший человек!" — единственное, блять, что ты запомнил, самое удобное! Что бы ни натворил — "Я хороший человек, тру-ля-ля! Мне так психопатичная проститутка сказала, значит это правда!". Что б быть хорошим человеком, нужно стараться быть хорошим человеком, а не просто твердить эту фразу постоянно! Нихуя ты из его уроков не понял! И ты — дерьмо, самое настоящее собачье дерьмо! Спасибо за подарочек в честь удачной сдачи сессии, папуля! Низкий поклон тебе, алкаш недоёбаный! Иди и прими решение покончить с собой, а? — Да, сына, пойду... А ведь у меня красный диплом... — Да мне похуй! – орал мальчишка из кухни, которую отец поспешил покинуть. И только со смертью, почти у ворот в небытие, он встретил Наос снова. Тот всё такой же молодой, живой и спокойный стоял на Корме старого судна. — Вот и ещё один Корабль потонул, так и не разобрав уроков Путеводной Звезды. Прощай, – всё тем же ласковым, весело-сухим голосом.