Стихи наизусть

      Качаю ногой в воздухе и накручиваю прядь волос на палец, пытаясь сосредоточиться на буквах перед собой. Смысл прочитанного испаряется сразу, как глаза перескакивают на следующую строчку. И всё из-за воплей, доносящихся из динамика телефона в руках Кисы. Бросаю на парня недовольный взгляд в надежде, что ему станет хоть немного стыдно, но он не обращает на меня внимания.       Подставив согнутую в локте руку под голову, Киса лежит на постели всего в метре от меня и болтает ногами, от чего вся кровать ходит ходуном. Солнечный свет из окна падает на его фигуру, и растрёпанные вьющиеся волосы переливаются тёплыми оттенками в его лучах. От тёмной орехово-коричневой макушки они плавно переходят в сепию, а у самого лица, чёлка, кажутся совсем медными. И только несколько непослушных волосков на солнце сияют как золотые нити из пряжи Румпельштильцхена. Если я сейчас же не перестану любоваться Кисловым, то не смогу его отчитать.       Бросаю сборник стихов на покрывало и поворачиваюсь на бок.       — Вань, как насчёт того, чтобы заняться учёбой?       — Заняться? — парень вскидывает тёмные брови, даже не отрываясь от просмотра роликов на ютубе. — Да. Учёбой? Конечно, нет.       — Тогда ты можешь надеть наушники?       — Я забыл свои дома.       — Возьми мои.       — Нет, твои не подойдут к моему разъёму.       — Они беспроводные, — кладу белый футляр прямо перед Кисой, но он даже не отвлекается от экрана.       — Я имею в виду этот разъём, — он прикладывает палец к уху и вращает круговыми движениями. — У меня особенное строение ушной раковины.       — Ты сейчас ведёшь себя как кретин с особенной ушной раковиной, в которую я воткну карандаш, если не выключишь звук.       — А как мне тогда смотреть новый ролик Масленникова? — Киса, наконец-то, поднимает на меня глаза и хмурится, будто я сморозила глупость.       — Включи субтитры.       Я начинаю терять терпение, хоть и понимаю, что парень просто издевается, потому что ему скучно. Киса всегда так делает, когда ему кажется, что он не получает от меня должного внимания. Сначала выбешивает до полыхающей задницы, а потом со своей наглой ухмылкой лезет обниматься.       — Тогда страшно не будет.       — А если я тебя сейчас попытаюсь задушить — станет страшно? — поднимаюсь на постели и замираю, нацепив на лицо самое злобное выражение, на которое только способна.       — Пф, — фыркает Киса и всё же откладывает телефон в сторону, — напугала ежа голой жопой.       — Блин, Кислов, ну я же пытаюсь выучить стихотворение! — указываю на сборник в потрёпанной обложке. — Тебе, между прочим, тоже надо. Иначе Ольга влепит двойку. Потом опять будешь все долги сдавать в последний момент.       — Да в жопу эту литературу, — Ваня откидывается на постель и раскидывает руки. Чёлка разлетается в стороны, открывая дневному свету тёмные брови и карие глаза с длинными ресницами, которые обычно спрятаны под волосами. — Почему мы не можем заняться чем-то другим? Я даже готов смотреть с тобой “Отчаянных домохозяек”. Понимаешь, насколько меня уже тошнит от этой рифмохрени?       — Во-первых, — вскидываю указательный палец с видом строгой училки, — ты влюбишься в этот сериал. А во-вторых, ты знал, что я буду делать домашку, но всё равно напросился в гости. Так что хватит ныть. Тебе что, пять? Ей-богу, чувствую себя мамкой, которая притащила своего пиздюка в магазин, а он теперь орёт на весь зал, что устал и хочет играть.       — Во-первых, — Киса пародирует меня, вскинув палец, — мамка с пиздюком не делают так, — он поднимается на постели и притягивает меня за руку для короткого поцелуя. — А во-вторых, я надеялся, что от моего присутствия ты забудешь про дурацкую домашку и про всё остальное тоже.       — Прости, — закусываю губу, чтобы не расплыться в улыбке, — но ты не Макс Фолл, чтобы я из-за тебя забыла обо всём на свете.       На лбу Кисы появляется глубокая складка, и брови сходятся на переносице. Он смотрит на меня в недоумении, а я посылаю ему взгляд: “Ну, давай, пошевели мозгами”. Когда до него доходит смысл сказанного, он со стоном ужаса откидывается обратно на постель и накрывает лицо руками.       — Ебать, опять ты со своим сраным “Клубом романтики”!       — Ничего не сраным, — пихаю его в плечо и опускаю подбородок на сложенные друг на друга кулаки. — Знаешь, какие там мужчины?.. Эх, — томно вздыхаю, закатив глаза, — в жизни таких нет.       — Алло, мадам, вы не охуели часом? — возмущается Киса, и его ладонь со звонким шлепком опускается на мою задницу, но я только смеюсь в ответ. — Если услышит кто, что они обо мне подумают?       — Что ты придурок, который не даёт мне выучить стихотворение.       — Да кто, будучи в своём уме, лёжа со своей девушкой на одной кровати, учит тупые стихи?       — Ты.       Киса снова стонет как раненый зверь, запрокидывая голову и закрыв глаза. Приподнявшись на локтях, подползаю к нему ближе, прихватив с собой книжку. Целую парня в уголок рта, и он приподнимает одно веко.       — Ты косая что ли? — он тычет пальцем на свои губы. — Вот сюда надо!       — Выучишь домашку — поцелую куда хочешь.       — Что, — Киса открывает второй глаз и расплывается в самодовольной ухмылке, — прям куда захочу?       — Вот для того, о чём ты подумал в своей извращенской голове, — качаю пальцем у него перед лицом, — тебе сперва придётся школу закончить.       — А что, для минета нужен аттестат?       — Ага, красный, — отзываюсь с невозмутимым видом и открываю сборник, ища провалившуюся закладку. Чувствую, как кровь от смущения приливает к голове, но делаю вид, что ни о чём таком мы и не говорим.       — Ай, — Ваня тычет пальцем мне в щёку, — а покраснела-то как!       — “По вечерам над ресторанами, — перебиваю его первой строчкой из “Незнакомки” Блока; читаю громко, чтобы заглушить развратные шуточки парня. — Горячий воздух дик и глух”!       Упрямо смотрю только в разворот, когда пальцы Кисы касаются шеи и убирают волосы от лица.       — “И правит окриками пьяными, — ладонь скользит по обнажённому плечу, выглядывающему из растянутой футболки. — Весенний и тлетворный дух”.       Концентрироваться на четверостишиях становится сложнее, когда рука парня опускается на ягодицу и сжимает, массируя. Боковым зрением вижу, как Киса наклоняет голову набок и наблюдает за моей реакцией, касаясь языком уголка рта и улыбаясь. Прочищаю горло, и его пальцы впиваются сильнее.       — “Вдали над пылью переулочной, над скукой загородных дач, чуть золотится крендель булочной, и раздаётся детский плач”.       В конце четвёртой строки я запинаюсь, почувствовав прикосновение губ к плечу и нырнувшую под футболку ладонь, и делаю глубокий вдох, набирая воздуха для следующего отрывка.       — “И каждый вечер, за шлагбаумами, заламывая котелки, среди канав гуляют с дамами испытанные остряки”.       Перебросив мои волосы на другое плечо, Киса склоняется ближе и касается зубами шеи. Он нежно посасывает тонкую кожу, и его рука продолжает хозяйничать на спине, оглаживая пальцами позвонки. Облизываю пересохшие губы и крепче сжимаю корешок сборника. Пальцы на ногах поджимаются от напряжения, которым я пытаюсь контролировать своё же собственное тело.       — “Над озером скрипят уключины и раздается женский визг, а в небе, ко всему приученный бессмысленно кривится диск”.       — Ты всё равно сломаешься, милая, — горячий шёпот касается мочки уха, и я с трудом сдерживаю писк. — Но если хочешь, чтобы я тебя помучил…       Застёжка лифчика сдаётся под напором ловких пальцев, и я опускаюсь грудью на кровать, чтобы хоть как-то удержать этого предателя. Чёрт, даже моё бельё не может устоять перед этим парнем, какого хрена?       — “И каждый вечер друг единственный в моём стакане отражён и влагой терпкой и таинственной как я, смирён и оглушён”.       Кто-нибудь пытался учить стихи, когда до вас откровенно домогаются и даже не стесняются этого? Невозможно! Я уже не помню, с чего начала. Что-то про рестораны…       С губ срывается вскрик, когда Киса подхватывает меня под животом и бёдрами и переворачивает на спину. Округлив глаза, смотрю на него и даже забываю, что должна упрямо читать “Незнакомку”. Парень нависает надо мной, держась на вытянутых руках, и я тут же вскидываю между нами книгу, чтобы он не смог поцеловать меня в губы. Потому что это контрольный выстрел. Охранная база. Финальный босс. Если доберётся — я проиграю.       — “А рядом у соседних столиков лакеи сонные торчат, и пьяницы с глазами кроликов “In vino veritas!” кричат”.       — Милая, — закрывшись книгой, не вижу лица Кисы, но слышу улыбку в его голосе, — тебя так возбуждает Блок или я?       Кажется, он говорит о мурашках, которыми я покрылась вся с макушки до пяток.       — Александр Александрович, разумеется. От таких рифм грех не кончить. А сюжет! Ты слушай дальше. “И каждый вечер, в час назначенный (иль это только снится мне?), девичий стан, шелками схваченный, в туманном движется окне”.       Вздрагиваю и ловлю ртом воздух, когда губы парня касаются обнажённого живота и оставляют влажную дорожку поцелуев, опускаясь к тазобедренным косточкам. Тихо скрипит молния, и пальцы цепляют пуговицу на джинсах. Инстинктивно сжимаю бёдра и слышу тихий смех.       — Да, ты совершенно точно в восторге от стихотворения. Так что там дальше?       Пытаюсь найти строчку на которой остановилась, но мозг даже не старается вспомнить последнее прочитанное. Он уже отключился, оставив моё бедное тело растекаться лужицей под совершенно бесстыжими прикосновениями Кислова. Этот парень — воплощение зла, змей-искуситель.       — Эм, на чём я остановилась? — голос хрипит, и я тут же кашляю, будто у меня и правда першит горло.       — В туманном движется окне, — подсказывает Киса и ведёт горячим языком от пупка к рёбрам.       — Ага, спасибо, — голос предательски дрожит, и я почти рву страницы библиотечного экземпляра, стискивая обложку. — “И медленно, пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна дыша духами и туманами, она садится у окна”.       — Ты без выражения рассказываешь. Двойка за стихотворение и пятёрка за выдержку, — пальцы парня подхватывают краешек книги и опускают ниже, чтобы я увидела его лицо.       — Так я же ещё не закончила.       — А, да? — вскидывает брови Киса и опускает взгляд на мои приоткрытые губы. — Ну, тогда читай дальше.       Он говорит это потому что знает, что я не смогу продолжить. Его ладонь снова ныряет под футболку и вынимает на свет мой чёрный кружевной лифчик.       — Охуеть, — ошарашенно перевожу взгляд с парня на бельё в его руке и обратно. — Как ты это сделал? Я даже не заметила, как ты лямки отстегнул!       — Милая, — губы Кислова расплываются в чеширской улыбке, и он откидывает лифчик на подушки. — Я же фокусник. Ещё и не такое пальцами могу.       Глушу смущённый глупый смешок книгой и запрокидываю голову.       — Кстати, — продолжает парень; его ладонь приподнимает моё бедро и обхватывает ягодицу, — верх чёрный, а низ? Надеюсь, тоже? Знаешь, я же люблю тотал блэк.       — Ага, — с трудом сглатываю вязкую слюну и пытаюсь сконцентрироваться на плинтусах на потолке, — я основательно подготовилась ко встрече с Блоком. Хотя, если честно, Маяковский привлекает меня больше, так что я собираюсь почитать его после твоего ухода. Так, для общего развития. Поэтому ты и твоя любовь к чёрному вообще не причём.       — Ну да, ну да. Врёшь и так краснеешь. Будь ты Пиноккио, твой нос сейчас бы достал до Камчатки.       — То, что ты мне не веришь, не значит, что я вру.       — То, что ты пытаешься меня в этом убедить, не значит, что это правда.       Открываю рот, чтобы продолжить препираться, но Киса не дает мне этого сделать. Он отводит мою руку, сжимающую сборник стихов, и нагло, бесцеремонно целует, ведя языком по губам. Теперь я всё. Точно всё — сдаюсь на растерзание врагу.       Книга выскальзывает из ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на пол. Обвиваю парня руками за шею и прижимаюсь к нему грудью; он приподнимает меня с кровати и тянет за края футболки. Разрываю поцелуй, и одежда невесомо скользит вверх по телу. Краткое мгновение, и я снова падаю на постель, а футболка улетает куда-то в сторону. К черту её.       Руки Вани тёплые, мягкие, нежные — они повсюду. Сознание растекается как липкое мороженое на солнцепёке. В груди извергаются вулканы, трещат петарды, по венам течёт кипяток, а внизу живота горит греческий огонь, сжигая к херам все преграды.       Простите, Александр Александрович, но у меня правда есть веская причина, почему сегодня я не могу выучить ваше стихотворение. Но клятвенно обещаю, что сделаю это позже. Гораздо позже.