Холодец.

Обмёрзлые свиные головы и конечности разложенные на обледеневшем запорошенном снегом прилавке вряд ли могли вызвать аппетит у кого либо, но однако именно за ними в очередь гордо выстроились столичные жители некогда великого и могучего Первого Рейха. Когда перед ними вставал вопрос о столе на новый год былая принципиальность уступала место прижимистости и финансовым возможностям. Вообще на рынке Штейнберга было мало мест, где было бы подобное оживление и плотность народных масс, где было бы так тепло и холодно одновременно. Нет, конечно, цистерна украденного с военных складов спирта составляла конкуренцию, но всё равно проигрывала простому мясу. Пить на голодный желудок все приличные люди считали святотатством, те же, которые так не считали, в основном обитали в штабе Штрайткрафте. — Не в музее …ять! — хриплым голосом рычала продавщица на брезгливого интеллигента, который критично рассматривал свиную голову больше трёх минут. — А я не хочу получить кота в мешке! — огрызнулся мужчина, поправляя битые очки. — Кошек уже всех съели! — ехидно заметил кто-то из толпы, которая не торопила незадачливого покупателя только потому что сама на пятьдесят процентов состояла из вот таких очкастых неказистых граждан, сжавшихся от холода и неконфликтных из-за приближающегося праздника. Интеллигент сморщил сухое бритое лицо и схватив голову за уши поинтересовался: — Так сколько стоит? — Лимон! — отчеканила продавщица и, хлопнув по карману на грязном фартуке, добавила: — Через минуту будет полтора! Раз-два! — Беру! — испугался интеллигент и, порывшись в кармане своего потрёпанного френча, вытянул оттуда аккуратно скрученную в трубочку пачку рейхсмарок. Продавщица с радостью приняла их и, торопливо пересчитав, грубо столкнула голову свиньи с прилавка в мешок, который едва успел подставить покупатель. — Продано! — гордо, как будто когда-то вела благотворительные аукционы, заявила продавщица и уже тоном врачевателя душ добавила: — Следующий …ять! Из толпы к обледеневшему прилавку спокойно вышел военный в старой шинели и обмотанной шарфом фуражке. Продавщица, внимательно посмотрев на покупателя, слегка стушевалась. Четверть лица военного закрывала чёрная повязка, единственный глаз сверкал холодным безразличием, красный оттенок свидетельством о хроническом недосыпе. Женщина, сглотнув, попыталась рассмотреть кокарду, чтобы определить звание, но та была скрыта под шарфом. Очередь вердикт поставила давно, кобура и офицерский планшет отличный признак, по которому можно было выявить военные элементы, с которыми лучше не связываться. В столице не то чтобы недолюбливали родную армию, нет, просто опасались кадровиков, которые по какой-то причине бродили по улицам в тылу, а не воевали на фронте. — С наступающим! — голос у покупателя оказался хриплым и простуженным. — С наступающим… — вежливо проблеяла продавщица, стараясь не смотреть в страшный глаз офицера. Тот примерялся к поросячьим копытам, стянув с рук вязанные перчатки, начал щупать оледеневшие обрубки. — Как думаете, на холодец пойдёт, фройляйн? — вопрос не то чтобы оказался неожиданным, он просто выбил продавщицу из колеи. На фройляйн она не походила уже лет примерно столько же, сколько шла святая и очень выгодная для её дела война, тем более была вполне себе фрау. И вот, вопрос радоваться такому комплименту или нет, остался открытым, а отвечать требовала торговая профессия. — Конечно-конечно, герр офицер! Ещё как пойдёт, а если с чесночком, да с хреном так вообще станет украшением стола в праздничную ночь! — в очереди послышались удивлённые вздохи, покупатели не верили своим ушам, тирада не сдобренная нецензурщиной из уст продавщицы звучала как песня или даже новогодний гимн. — Дайте семь штук, — коротко отчеканил офицер и, вдруг сощурившись, добавил: — Фройляйн-офицер, фройляйн! Продавщица долго смотрела вслед странной покупательнице, вложенные в руку помятые рваные купюры дополняли образ лучше любой кисти художника, а ведь и правду было в этих острых бледных чертах что-то женское, да и во взгляде мелькало что-то похожее. «Что может с человеком сделать война!» — про себя вздохнула совсем даже не фройляйн, а очень даже многодетная фрау и уже привычно, но без нецензурщицы призвала следующего покупателя. Тихие пустые улицы Штейнберга кардинально отличались от рынка. Пустота была какой-то архаичной, мистической, могло сложится ощущение что город давно покинули люди, что он уже тысячу лет стоит в таком первозданном виде, с такими вот заклеенными крестами бумаги окнами, с закрытыми витринами и перерытыми окопами улицами. На перекрёстке в одном из таких торчал уродливой железкой, смотрящий в небо пулемёт, рядом с которым стоял генератор с прожектором и пара солдат, но и они скорее напоминали не людей, а статуи или призраков. Бледные, худые, живых в них выдавал только пар идущий из скрытых за шарфами ртов. — Слава Кайзеру! — салютовала офицер, сжимая под мышкой пакет с свиными копытами. Защитники города от воздушной угрозы отреагировали оживлённо, на вопрос, где старшие по званию и вообще люди ответили невнятно. — Курите горемыки! С наступающим! — это предложение и поздравления солдаты встретили с радостью, «ограбили» офицера на пачку эрзац-табака, провожали уже более живыми глазами. «Вот и ещё у двух человек праздник!» — про себя смеялась Эльза, быстрыми шагами пересекая пустующую главную улицу. Да город пустовал, но те редкие прохожие, что попадались на пути почему-то вызывали искреннюю радость, будто старые знакомые с которыми не виделись сто лет. Они были словно напоминание о жизни Штейнберга, о его борьбе за выживание. Из окна квартиры было отлично видно здание штаба, пропускную, где переминался с ноги на ногу часовой. Эльза не жалела что поселилась здесь. Да дорого, да пустовато, зато два шага до работы и всегда можно узнать там он, или нет, а важнее этого вряд ли вообще что-то было. Отсутствие электричества, воды и тепла не смущало, адъютант казалось уже привыкла к этим мелочам. Раздеваться Эльза не стала, лишь повесила фуражку на крючок рядом с шарфом. В квартире было прохладно, ртутный градусник гордо висевший под часами показывал двенадцать градусов. Это не расстраивало, даже бодрило. «Красивое число двенадцать, как бой курантов в новый год!» — подумала адъютант и закурила, чтобы согреться и унять голод. Первым делом Эльза подбросила в пучь поленьев и поставила на плиту кастрюлю с снегом, в неё же отправились и свиные копыта. Адъютант, критично смерив лежавшую в углу кучу дров, посмотрела на часы. Десятка имел древнюю традиция появляться как раз вовремя, только вот это вовремя, увы, соотносилось только с его мироощущением, а уж никак не с часовыми поясами и самой системой минутного времяисчисления. Гаупман был оригиналом и наверное этим и нравился адъютанту. «Подготовлю — придёт!» — спокойно подумала Эльза и, подбросив в огонь ещё пару поленьев, присела за стол и как обычно начала бездумно по старой привычке перебирать пистолет. Как аппетит приходит во время еды, так и праздник, приходит только когда начинаешь к нему готовиться, надеяться. Адъютант отлично это знала, поэтому и действовала, тем более что положение на фронтах и отсутствие новогоднего перемирия гарантировало что весь дружный коллектив в новогоднюю ночь будет дружно справлять праздник в кабинете сто тринадцать, и это очень радовало. Даже немаленькие шансы налёта генералитета и вражеской авиации не могли сбить праздничное настроение. — Над рекою дом стоял, дом стоял три дерева, — тихонько напевала Эльза, счищая с разморозившихся копыт шкуру старым добрым штык-ножом. Мясо на обрубках было ещё жёстким, но главным было то что оно было. «Пара часов отмокнут и можно варить!» — с предвкушением подумала адъютант, снимая кастрюлю с огня и сгружая туда очищенные копыта. На огонь Эльза поставила чайник и вновь вернулась к чистке пистолета. Пепел ложился в старую консервную банку как серый иней, а адъютант продолжала выводить голосом старую мелодию. — А вы не ждали, а мы припёрлись! — гаупман Ллойд Нойманн, не изменяя себе и присяге, появился неожиданно и помпезно — весь в снегу и грязи, подмышкой он сжимал трофейный гешпанский ранец из которого торчала пожухлая ботва, голову офицер вновь перевязал пёстрым платком. — Всё юродствуешь, Десятка? — усмехнулась адъютант, машинально салютуя и перенимая из рук друга ранец. Гаупман расхохотался и, стянув платок, повесил фуражку рядом с адъютантовской. — Блаженны нищие духом, яко их есть царство небесное! — парировал Нойманн и, сняв шинель, отряхнувшись как пёс, добавил: — Ну и скользко же нынче на Кайзерштрассе! Три раза грохнулся! — То-то я смотрю уже кто-то морковь за меня поломал, — улыбнулась Эльза, вытаскивая из ранца требующие для приготовления холодца дефицитные овощи. При виде, да пожухлых и мёрзлых, но настоящих лука и моркови желудок напоминал о себе, к горлу подкатывался комок. Гаупман, как обычно, подобно факиру доставала самое нужное и важное в короткие сроки. Оберст ценил это, а Эльза следом за начальством. — Её и так и так на холодец, поэтому извинятся за не товарный вид я не буду, — шутливо бросил гаупман, проникая на кухню, от него веяло теплом и водкой. Вообще отличное сочетание запахов для гостя. «Настоящий гроза интендантов и расхитителей!» — подумала адъютант, сняв чайник с плиты, поставила его на стол перед Нойманном, тот присев закурил и, разомлев, мечтательно промурлыкал: — Идиллия какая-то, впервые за пять лет прихожу домой к красивой молодой женщине, которая хлопочет у плиты, а завтра последний день в году… — Мне только фартука не хватает и гражданки подходящей, — горько усмехнулась Эльза и резко поставила перед гаупманом кастрюлю с водой, в которой уже подобно утопленникам болталась поломанная морковь. Ллойд, прыснув, вытащил из ранца штык и хозяйственно принялся за дело. — Ну предположим гражданку я мог бы и раздобыть, да и фартук дело наживное! — после долгого молчания выдал он и с толикой тоски добавил: — Только зачем это сейчас? Война мать её за ногу… — Новогоднее чудо, — рассудительно парировала Эльза быстрыми и точными движениями снимая шелуху с луковицы. Ллойд, замолкнув, тяжело вздохнул, очень тяжело. В плите трещали поленья, за украшенными ледяными узорами стёклами начинался снегопад, впереди был многочасовой процесс готовки в хорошей компании. Почувствовав руки гаупмана на плечах, адъютант вздрогнула. Нойманн грустно положил голову ей на плечо и спросил: — Новогоднее чудо? Моё ли? — Ты пьян, Десятка! — тихо заметила адъютант, но не двинулась, продолжила нарезать лук. — Да, пьян! Сейчас трезвых нет, — капризно заявил Ллойд и, прижавшись к шее адъютанта, с обидой прохрипел: — Мои чудеса кончились в семьдесят втором, а холодец вообще хорошая закуска, уверен оберсту понравится! — Ты бы хоть побрился! — невольно улыбнулась адъютант, щетина гаупмана щекотала шею. Десятка трагически вздохнул и, выпустив изо рта кольцо дыма, тоскливо посмотрел на лук, адъютант почувствовала как его сердце сжалось. Возможно и на краешках глаз у него были слёзы. Эльза, воткнув штык в столешницу, сжала тёплую трёхпалую руку гаупмана в своей. Пепел с сигареты Десятки ссыпался на рукав, адъютант чувствовала как часто бьётся его сердце. «Бедолага!» — подумала Эльза, радуясь что от пожухлого лука ей совсем не щиплет глаза. — Когда-нибудь эта война кончится! — теперь вздрогнул уже гаупман, голос у адъютанта был ровный и уверенный. Повернув голову к лицу Ллойда, Эльза, смеясь глазом, выпустила в сторону гаупмана клубок дыма. Нойманн, мгновенно протрезвев, закашлявшись отпрянул и, неловко рассмеявшись, заметил: — Когда-нибудь! Это точно сказано! — К гадалке не ходи! — усмехнулась адъютант, смотря на смущённого Десятку. Нет, он был таким себе романтиком, но попытки всё равно не оставлял. Этим и нравился, бесконечным упорством и абсолютной непредсказуемостью. Про чудеса он бессовестно врал, именно после семьдесят второго его чудеса и начались, ещё до знакомства с ней, но уже после знакомства с оберстом.