Мягкая порода

Джисон с дрожью смотрит на то, как Чан листает заполненные рисунками страницы. Показывать альбом — значит вывернуть себя наизнанку, позволить заглянуть в уголки души, которые обычно скрыты в тени. Между листов закладки из тайных осыпающихся мыслей, обретающих форму в линии карандаша. Они стекают сквозь пальцы и оголяют то, что разум хранит в недосягаемости для окружающих. Джисон обнажен, хотя сидит в одежде. На нем не осталось ничего, кроме серого налета графита и остывающего аромата зеленого чая — вот и все его составляющие. — Я не понимаю, что ты чувствуешь, — Чан выносит приговор. Слова — острые лезвия, аккуратно счищающие блестящую чешую с джисновых внутренностей. Нет ничего страшнее, чем творение, лишенное смысла, — Один и тот же портрет с полсотни раз, — Чан улыбается как-то неправильно, ямочки влезают на его щеки в виде насмешки, — Не упусти свою музу. Джисон сбегает. Не отступает, чтобы вернуться с новыми силами, не ищет обходной путь и даже не тянет время — он сбегает, натянув вязаную шапку на косматую голову, спотыкается, цепляясь за края дутой куртки. Он понимает, что теперь вся его жизнь заперта в пустом автобусе, несущемся мимо остановок. Джисон прыгнул в открывшиеся двери и даже не подумал посмотреть номер маршрута. После того, как он вылетел из здания мастерских и без оглядки рванул к остановке, перепрыгивая заледеневшие рельсы, путь потерял смысл. За спиной рушилось все, что прежде подсказывало направление — оставалось только бездумно рассекать ночной город. Джисон любил рисовать больше всего на свете. Его первым ярким воспоминанием было то, в котором маленькие неумелые пальцы сжимали узкую кисть, выводя нелепые каракули на тонкой бумаге. Еще малышом, он увлеченно раскрашивал воду в стакане и лез в баночки с гуашью руками, чтобы оставить первые следы. Мама заметила увлечение ребенка и записала его в художественный кружок. В то время как другие мальчишки учились драться, плавать и собирать модельки, Джисон срастался с табуретом и станком, неизменно кусая темный кончик карандаша. В школе во время уроков рисовал и постоянно получал замечания, дома марал ванную акварелью и всюду оставлял за собой пятна, на даче сбегал с бабушкиного двора в поле, чтобы изобразить закат. Каждая мелочь жизни цеплялась за душу и тянула туда, где были пустые холсты и кисти, которые срочно нужно было испачкать. Благодаря таланту и упорному труду, Джисон поступил в художественную академию и продолжил выплескивать переполнявшие голову идеи, работая над картинами с утра до ночи. Желание высказать, показать всего себя людям влекло к совершенству. Джисон всегда знал, что его призвание в том, чтобы дарить людям то прекрасное, что он видел в себе и окружающем мире. Но недавно что-то изменилось. Все вдруг потускнело и перестало вдохновлять. То, что раньше казалось волшебным, плесневело. Мелькавший за окном автобуса город казался грудой картонных коробок, с которых стянули подарочную обертку, небо над головой блестело, как натяжной потолок, а люди напоминали черные тени. Джисон прикрыл глаза и закусил губу, пытаясь представить нечто, стоящее новой работы, но на ум приходила лишь звенящая пустота. Он провел несколько долгих месяцев над пустым холстом, но так и не смог начать. Делал наброски, пересматривал старые фильмы и ел много печенья, но привычная чайная медитация не помогала, даже когда Джисон забрасывал пакетики в кружку горстями. Вдохновение крутилось рядом с друзьями, болталось по карманам и просачивалось сквозь приоткрытое окно, но не навещало Джисона. Постепенно лето сменилось осенью, а осень — ранней зимой, но оно не явилось, будто обиделось. Постепенно Джисон понял, что ему больше нечего сказать. Он больше не казался себе таким прекрасным, как полгода назад. Хрупкий чудесный мир, видимый сквозь призму раненой души, дрожал от страха и рассыпался, лишаясь красоты. Джисон много плакал. Он не понимал, почему остальные не заразились тем, чем болен он. В уродливых морщинах асфальта собирались лужи, вода из них брызгала во все стороны. Водитель проезжал пустые остановки, которые Джисону были незнакомы. Из-под подошв расползались грязные кляксы, пальцы ног мерзли в узких мысках кед. За окном вырисовывался незнакомый пейзаж: с одной стороны высилась стена деревьев, а с другой изредка поблескивали вывески магазинов и старые панельные дома. Джисон подошел ближе к двери, чтобы водитель заметил его. Теплый салон автобуса выплюнул худое тело на улицу, двери тут же захлопнулись, рычащий зверь с хищными глазами-фонарями умчал в темноту. Связь ловило плохо. Парень бездумно водил пальцами по экрану телефона, пока не понял, что интернет слишком слабый. Часом ранее им двигало желание укрыться от пустого холста, глядящего на Джисона сквозь разинутую пасть — теперь он хотел поскорее оказаться в тепле и вспомнить родное мычание чайника. Зубы клацали от холода. Хоть снег так и не выпал, ветер выл совершенно по-зимнему, поскуливая, будто пес с отдавленным хвостом. Ночь в холодных тонах бездонная и пустая. Джисон решил перебежать дорогу. Он переступил двойную-сплошную и застыл на проезжей части, когда увидел нечто чудесное. Огромное прямоугольное окно одной из непримечательных бетонных построек светилось мягким желто-зеленым светом, по которому блуждал крохотный человек, окруженный растениями. Силуэт плавал среди них, как цветущая кувшинка по заросшему пруду. Сердце затрепетало бабочками. Сквозь окно открывался вид в чужой теплый мир, защищенный от ледяной синевы города серыми стенами. Джисон обошел толстокорое строение. Первый этаж оказался обычным отделением банка (уже закрытого, потому что время перевалило за полночь). Двери были заперты со всех сторон. Засунув телефон поглубже, Джисон смело прыгнул к ветхой пожарной лестнице, ведущей на крышу. Краска на ступеньках облупилась, противно кусая мягкие ладони. Одна за другой тонкие ребра-перекладины оставались позади, перед глазами появилась крыша, светящиеся окна и дверь. Джисон поднялся наверх. Жилые дома и дворы онемели, из живых здесь были только Джисон и свет, бьющий из окон. Он прошел мимо надстроек и прижался к стеклу. По дну просторной мастерской блуждал парень, то и дело возвращавшийся в место, которое оставалось незримым. Джисон впитывал мягкое свечение, насыщавшее тело и душу теплом. Глупо просто стоять и смотреть на сокровища, которые были так близко — стоит только протянуть руку. Джисон громко постучал, привлекая к себе внимание. Парень заполошно забегал по комнате, испуганно оглядываясь по сторонам, хватаясь за голову. Джисон проглотил смешок и снова постучал, обращая на себя внимание. Наконец тот поднял на него взгляд, посмотрел, и снова скрылся. Прошло не больше пары минут, прежде чем дверь на крыше скрипнула. Джисон несмело отлип от окна и сделала пару шагов — глаза боялись света, а он — встречи. Незнакомец не двинулся из дверного проема, будто боялся быть сцапанным уличным холодом. — Иди сюда, там холодно, — голос звучал доброжелательно. Джисон ринулся на зов, пряча онемевшие пальцы в широкие рукава, — Я покажу мастерскую! — Привет, — это был самый неловкий «привет» в джисонвой жизни, но он решил не трусить, — Мне понравился вид из твоего окна, и я решил подобраться ближе. Я художник, и не могу устоять перед тем, что кажется красивым. Для Джисона слово «художник» значило многое, и он надеялся, что оно имеет тот же вес для незнакомца. — О. — Да-м, учусь в академии, рисую. Точнее, не рисую, пока — ищу вдохновение, — объяснил Джисон. — Понимаю, — незнакомец вел его по лестнице. Они спустились на пролет. Джисон увидел большой металлический ящик, стоящий у стены. Было тепло, но пахло странно, — Зажми нос. Это печь для обжига, и лучше не вдыхать то, что выделяется во время глазурования. Пойдем быстрее. Джисон беспечно пожал плечами: — Я дышу скипидаром и уайт-спиритом семь дней в неделю на протяжении нескольких лет. Не думаю, что пара секунд у печи сделает хуже. Наконец они вышли в длинный темный коридор. У стен стояло множество досок, деревяшек, коробок, проводов и прочего хлама, от которого люди обычно избавляются. Здесь было несколько дверей, но незнакомец подвел их к той, из-под которой лилась струя света. — Я тоже, своего рода, художник, только занимаюсь лепкой. — Так ты скульптор! — взволнованно прошептал Джисон. Во мраке он смог различить тонкую улыбку. — Да. Ли Минхо, может быть слышал имя? Сделал пару проектов для города, участвовал в выставках. Продаю изделия в интернете по весьма демократичной цене, — его голос звучал мягко и спокойно. — Нет, не слышал, извини, — Джисон неловко потоптался, — Поэтому покажи мне все! — Боюсь, ты не готов. Сначала назови свое имя, — смеялся Минхо. — Хан Джисон! — Спешу предупредить тебя, Джисон, что моя мастерская ослепительна. Это святое место. Я буду гостеприимным хозяином и дам тебе хорошенько осмотреться, только если пообещаешь не делать фото. Нельзя, чтобы заказные работы где-нибудь всплыли. — Обещаю, никаких телефонов, — Джисон доверительно улыбнулся, щуря глаза. — Ты славный ребенок, да? Только не пищи от восторга, — продолжал подшучивать парень. Наконец он открыл дверь и первым прошел внутрь, прячась за угол огромной мастерской. Джисон тер глаза и стоял на пороге, не осмеливаясь войти. Он хотел запечатлеть то, что видел, в своей ненадёжной памяти — важнейшие воспоминания Джисон хранил на проверенных внешних носителях: холстах и бумаге. Он несмело переступил дверной косяк, стягивая с головы вязаную шапку, сминая ее в руках. Маленькая прихожая вела в большое помещение, до отказа забитое вещами. У входа на деревянном срубе стоял тяжеленый медный бюст какого-то полководца или генерала — Джисон не был уверен в своих знаниях истории, поэтому решил не гадать. Черная блестящая голова сверлила взором противоположную стену, которую Джисон видел из окна на крыше. Стеллажи, вздымающиеся до высоких потолков, были полностью заполнены скульптурами. Многоликая стена из голов встречала гостя мягкими улыбками и нахмуренными бровями. Он прошел внутрь, мимо старого напольного зеркала, не замечая, что над его головой на высоких полках пляшут дребезжащие банки, звенящие чашки и скрипящие деревяшки. Минхо стоял у станка и с задумчивым видом глядел на небольшую скульптуру из архитектурного пластилина. Из груды мягкого материала ломаными линиями прорезалась человеческая фигура, укутанная драпировками. Джисон смотрел на Минхо с тем же нескрываемым обожанием, как на все, что было в студии. Теперь лицо, скрытое темнотой, было залито искрами света — Джисон не хотел отрывать от него взгляд. Идеальное сочетание линий, гармония формы носа, тонких губ и глаз делали Минхо похожим на изваяние, будто он был ожившим мраморным ангелом. В руках зудело от знакомого чувства, пальцы требовали карандаша. Глубже в мастерской был уголок для отдыха. Диван, дерево в горшке у окна, старый сервиз у стенки, стол, накрытый веселыми тканями из лоскутов и пара древних стульев с мягкой обивкой. На буфете, помимо красивых пузатых расписных чайников и хрупкого сервиза стояла пара маленьких керамических кроликов, покрытых разноцветным лаком. Стилизованные фигурки мило глядели блестящими бусинками глаз, вздернув короткие ушки. Такой же кролик, но огромный (где-то с метр) загораживал неприметный проход в каморку, куда едва попадал свет. Декоративный глазурованный зверек блестел на свету и выглядел так важно, будто защищал тайный ход в нору. — Можно? — подал голос Джисон. Он пожалел о том, что оторвал скульптора от работы — тот выглядел застигнутым врасплох, но все еще миролюбивым. — Конечно, все, что хочешь. Хлопай дверцами, залезай во все щели и осматривайся — такие ребята, как ты, особо жадные до мелочей. Мне надо еще немного поработать, не против? — Джисон мотнул головой и смущенно выставил перед собой руки, давая понять, что все в порядке, — Хорошо. Я скоро закончу и найду тебе чего-нибудь. С потрепанного дивана в углу открывался вид на остановку. Ту самую, название которой Джисон так и не узнал. Ту, рядом с которой творилось нечто чудесное. Как часто люди, проходящие мимо, видят это — ломтик света, обмакнутый в ночную пудру? Замечают ли большие окна среди маленьких окошек жилых домов, за которыми происходит искусство? Карандаш сам очутился меж пальцев, а скетчбук привычно нашелся на дне рюкзака. Минхо бормотал под звуки чиркающего грифеля. Время утекло незаметно. Джисон остановился только тогда, когда понял, что расчертил больше половины страниц просто так, от балды. Такого с ним не производило давно. — Тебе самое место рядом с цветами, — Минхо незаметно очутился рядом, — Можно? Джисон нахмурился и накрыл лицо рукой, но скетчбук передал. Он чувствовал, что зря измазал нетронутые странички. Глупые каракули. — Почему рядом с цветами? — буркнул Джисон. — Ты еще совсем зеленый, — Минхо звучал деловито, он продолжал листать скетчбук. От обиды Джисон глупо пихнул стоящего у подлокотника парня, на что тот рассмеялся, — Но это ведь хорошо! У тебя огромный потенциал, Джисон. Мне нравятся твои наброски, они такие живые. Я бы никогда не решился рисовать этот развалившийся буфет и глупые флажки, которые забыл с него снять, но видя его твоими глазами, кажется, начинаю понимать. А стол? На нем один мусор, а у тебя здесь яблоки и гаечные ключи. И эта маска в жизни выглядит, как кусок неживого металла, но на рисунке ее пустые глаза смотрятся как то… отчаянно, что ли? Мне интересно, что ты в ней увидел. А это я, правда? — он мягко улыбался, рассматривая один из портретов. Лицо тронула робкая улыбка. Джисон давно забыл это приятное чувство счастья, когда рисунки кропотливо рассматривают и хвалят. Правда в том, что даже в каракулях, в простой кальке на мир, было нечто особенное. Джисон знал содержание всех линии, ритм каждой выверенной черточки, нанесенной на бумагу — они описывали мелодию его души, к которой художник больше не прислушивался. Кажется, Минхо читал его нотную тетрадь и старался увидеть больше, чем та казалась на первый взгляд. — Спасибо, — румянец налил щеки, — Эти слова важны для меня. Это твои портреты. Я их быстренько набросал и не надеялся, что что-то выйдет. Забирай любой, если понравился. — Конечно понравился, — сквозь голос сочилось нескрываемое восхищение, от которого у Джисона щекотало в носу и горле, — Но я не стану рвать твой альбом. Можно сфотографировать? — спросил Минхо, и, получив утвердительный кивок, потянулся к карману пыльных коричневых брюк. Чан методично втирал масло в холст, сжимая жесткую кисть до хруста. Он был рассудительным и последовательным, как его ровные педантичные мазки. Характер автора всегда отражался в работе, которую можно читать с любой страницы и с каждой стороны одновременно. Чан упорядочивал этапы и доводил их до идеала. Джисон знал, чего ему не хватает — голоса Чана в голове, в нужные моменты раскладывающего все по полочкам. — Кто он, этот Ли Минхо? — Скульптор. — Что еще? — Мы могли бы стать близкими друзьями, — признался Джисон, — Он очень милый и любит искусство так же сильно, как мы с тобой. Его мастерская невероятна. Парень оторвался от работы, оглядываясь на друга с высоты табуретки. Его взгляд был насмешливым, на губах играла кривая улыбка, означающая, что Чан знал обо всем: — Так чего же ты медлишь, Джисон? — Что лепишь? — Джисон окинул взглядом скульптуру, вокруг которой ворковал его новый знакомый. Минхо принялся расхаживать по студии, попутно отвечая на вопрос: — Это этюд нового проекта. Я не могу о нем рассказывать, но для тебя немного нарушу запрет, — Джисон с готовностью выпрямился, внимательно слушая Минхо, — Это заказ для города. Будет стоять в сквере и пропагандировать культуру. — Невероятно, звучит очень серьезно, — ответил Джисон, покачиваясь на диване. Минхо налил воду в чайник и подключил его в одну из розеток у пола. Загремели полки, — А это? — он указал на прозрачную фигуру, стоящую на станке рядом со стеллажами. Чтобы лучше ее рассмотреть, Джисон поднялся с места и подошёл ближе. Грани красиво блестели в свете ламп. — О, это дорогая вещь. Я предупредил заказчицу, что даже маленькая статуэтка из хрусталя будет стоить больше, чем что-нибудь обычное, но она оказалась щедрой и непреклонной. Получилось превосходно, — Минхо вытащил большую коробку с чаем. Такие обычно дарят на праздники вместе с конфетами и желают побольше теплых вечеров, — Какой ты любишь? Хотя, дай угадаю… Любой, еще и без сахара, я уверен. — Как ты догадался?! Минхо пожал плечами и пригласил парня за стол. На нем уже стояла пара чашек, чайник, блюдце с конфетами и несколько начатых коробок с печеньем. — Жаль, мне больше нечем тебя прикормить, — усмехнулся Минхо, отпивая из своей чашки. Он заварил себе зеленый чай. Из угла за всем следила глиняная птица, от чего то ее выражение казалось недовольным. На дощатой стене висели рисунки обнажённой, но причудливо вытянутой натуры. Джисон наметанным взглядом насчитала пару лишних позвонков. — Спасибо, — подал голос художник. Минхо непонятливо вскинул бровь, — За то, что впустил меня. — Очаровательный, — проворковал парень, придвигая пачку печенья, — А почему я мог не сделать этого? Ты сказал, что ищешь вдохновение — и это все объясняет. Как мотылька, летящего на теплый свет, тебя тянет туда, где твое сердце снова сожмется от боли. Удивительно, как точно били эти слова. И счастье, и печаль в конечном итоге были полярным переживанием, тревожащим маятник души. Не имеет значение, с какой стороны он достигнет наивысшей точки, важно лишь то, что колебания выбивают из равновесия, вызывают волнение, которое, в свою очередь, побуждает боль. Обоняние врет, кружа голову сладкими ароматами, отравляющими тело. Смесь ядов, иссушивающих легкие и заставляющих кровь бить в голову, плещется в стакане. Он пережил удары, пытки горячей водой, несколько долгих лет смены дня и ночи, чтобы стать плесенью. Сжиться со стенами и сшиться с комнатой нитями грибниц, чтобы каждый вошедший превратился в мицелию. Этот симбиоз места и человека напоминал о Минхо. — Он не выходит из мастерской, — Джисон склонился к коленям, пряча больную голову. Чан принимает все на свой счет и снисходительно щурит глаза. — Ты уверен? — спрашивает старший, на что Джисон приглушенно мычит, — Твой Минхо — как аквариумная рыбка. Чем он занимается? — Лепит круглые сутки, — Джисон улыбается, сам того не замечая, — Возиться в грязи и наводит беспорядок, убирается — а потом начинает заново. И так без конца, без устали. Из него плещет идеями. От понятливого взгляда Чана становится жутко неловко. — Как тебе досталась мастерская? — Джисон решился спросить о том, что искреннее его восхищало. Личное творческое пространство для многих кажется недостижимой мечтой. — Ты не против истории, не так ли? — улыбнулся Минхо, ведя пальцем по краю чашки. Конечно, Джисон был не против — он был готов впитывать, как губка, — В годы учебы мои работы получили признание. Мастера, которым нужно молодое подспорье, иногда забирают в помощники таких, как я — выдающихся, но желторотых юнцов. Они предпочитают брать нас под крыло, пока мы не окрепли и не понабрались дурных привычек. Наставник нужен лишь затем, чтобы обломать ранние крылья и на их месте взрастить новые, вылепить из податливого куска глины свою точную копию. Я очень сильно хотел угодить учителям и попасть под опеку, пригреться в теплом гнезде. На последнем году я наконец был замечен одной из тетушек Чо, Хёнгён. Вскоре она позвала меня в мастерскую и начала воспитывать. По сравнению с ней, я был незрелым и неопытным. Она ругалась, шлепала мои руки и обрубала работы, часто доводя до немых истерик и слез. В конце концов, ее целью было выдрессировать меня, заставить деревянные пальцы двигаться в точности, как и ее. Наградой за старание было позволение работать над огромной скульптурой, которая стояла прямо здесь, посередине зала. Только представь пятиметровый каркас из металла, запертый в мягкую породу — он медленно оживал. Я был счастлив помогать ей в завершении шедевра. За долгие месяцы работы мы стали близки, как мать и сын. Прошло еще немного времени, прежде чем мастерская освободилась и стала принадлежать мне. — А что случилось с твоей наставницей? Она? — Джисон комично поднял глаза к потолку, нарочно изображая глупую сценку. Он не успел подумать о том, заденет ли эта глупость его знакомого, но Минхо, кажется, хихикал над большей частью того, что неаккуратно вылетало из чужого рта. — Нет, конечно нет! — он хохотнул, — Тётушка Хёнгён получила деньги за работу и переехала за границу. У нее все хорошо. Вопросы сыпались раньше, чем художник успевал обдумать их. Нетерпеливо потеребив край кофты, Джисон продолжил. — О, это славно. И вы все еще общаетесь? — Нечасто. Мы были близки, но я всегда видел в ней учителя и привык быть сдержанным. Никогда не смогу заговорить первым. Образ наставницы Хёнгён недосягаем, — Минхо смотрела глазами, в которых плескалось топленое тепло, — Ты тоже так думаешь? — Я никогда не делил с кем-то мастерскую. В такие моменты между людьми образуется крепкая связь. — Верно, — Минхо вновь поднялся с места, уплывая вглубь мастерской. — Но, блин, скажи, разве эта женщина не должна была обходиться с тобой чуть мягче и все такое? Я никогда не чувствовал себя изнеженным, но мои преподаватели всегда потворствовали мне и легко подталкивали вперед. Жестокость могла разрушить тебя. Ты мог разлюбить скульптуру! — И это бы означало, что я один из многих, кто любит ее недостаточно, — скульптор копошился в каких-то бумажках. Он оглянулся на Джисона через плечо, прикрывая глаза, так, будто следующие слова давались ему с трудом, — Покажешь мне еще рисунков? Что-нибудь из внешнего мира. То, как Минхо говорит об этом, немного смешит, и Джисон вновь убеждается, что он странный. Впрочем, как и все в этой комнате. Слова звучат так, будто Минхо не человек, а дух мастерской, который не может покинуть ее. Предметы, неаккуратно раскиданные по комнатам — его амулеты, в которых заперты осколки души, наполняющей красивую оболочку. Все, что он может, это мигать тенью в окне и мелькать силуэтам в дверях. Вот что было странно на самом деле: думать так о ком-то. — Полистай мои дневники, — предлагает Джисон. Он ковыряется в рюкзаке и вынимает тетради в жесткой обложке и записные книжки. В качестве немого извинения перед хозяином мастерской, художник решает выложить все, что у него есть: записи, почеркушки на полях и наброски на бумажных обрывках. Он даже вынимает смятый в комок лист из бокового кармана и старается расправить его, — Я постоянно набрасываю то, что вижу, даже когда становится совсем плохо. Минхо вновь оказывается рядом, и вновь его руки слишком бережно обхватывают стопку. Он разглядывает образы города, и в его глазах зажигаются искры, словно он смотрит на вспыхнувшие огоньками вечерние улочки. — Невероятно, Джисон! Твои пейзажные наброски восхитительны, я словно вышел на прогулку. И как у тебя это получается? — Ну, я без понятия. Оно просто происходит, — честно признается Джисон. — Хотел бы я видеть мир твоими глазами, — Минхо шепчет, — Ты всегда рисуешь мягким материалом? Припыленный золой город тоскует по солнцу, — голос звучал как колыбель, от которой слипались веки. Минхо баюкает теплыми словами. Джисон медленно моргает и скользит взглядом по знакомой груде скульптур. Тихая деятельность Минхо превращается в мурчание, распространяющееся по студии. В минуты сонной ломоты кажется, что стены мнутся и раздуваются, как живые. — И чем все закончилось? — спросил Чан, не глядя на Джисона. Голос звучал по-родительски властно. Один за другим на фанере росли слои: ткань, клей и шпаклевка. Джисон сидел у холста, записанного краской, задумчиво вертя кисть. Минхо замер в воспоминаниях, словно одно из его изваяний. Как музейный экспонат, на который можно только смотреть — далекий, спрятанный за толстым звуконепроницаемым стеклом. Мысли и слова окаменели и рассыпались по полу. — Я запомнил остановку и номер автобуса.