доппельгангер.

как будто капли крови на снегу, раздавленные ягоды рябины. никак привыкнуть к крови не могу, особенно, что пролита невинно. валентина объедкова кузина — «рябина на снегу».

ночь звенит правильными кристаллами едва ноябрьских снежинок. гулкий звук металлических листов, шум заводских труб, шелест тонких тюлевых занавесок. тяжелые темно-серые облака роняют в черное бытие остекленевшие в идеал геометрии тьмы слезы. гудит и воет захлебывающийся воздух. чайник свистит маленьким поездом. хенджин шатается, раскачивается, как флюгер. тонкие ноги перестукивают по холодному полу голыми ахиллесовыми пятками. хрустят кости и неприятно скользят черви по сосудам. тонкий свист тухнет, задыхаясь. в кухне окна нараспашку, мороз, снежинки на подоконнике, маленькая икона богоматери над старой, рассохшейся оконной рамой, штукатуренные стены, заляпанные чем-то красно-рыжим, как рябиновый сок или ржавчина, желтая лампа, свисающая с высокого потолка на проводе-позвоночнике. хенджин рвет листья календаря до седьмого февраля и ревет тихонько. сухая трескающаяся кожа, лопнувшие сосуды в глазах, шаткое худое тело, дрожащее, как тонкий металлический лист, кольца, размера паруса белая рубашка, застегнутая на две пуговицы, шорты, сбитые острые коленки, спутанные ломкие волосы, осветленные рыже-снежными лохмотьями, серебристый крестик на груди. порывами хрипит гепард-ветер, вздувая тюлевые занавески, тонкую рубашку, пробираясь к иссохшей коже, к ледяным костям и сердцу в анабиозе. худые руки вздымаются в воздух, плетут непонятную вязь. шелестят оторванные листки календаря, собираются в цифровой хоровод. кости трутся о кожу, царапая ее изнутри, опущенные почки болезненно тянут поясницу. остро и резко систола желудочков выбрасывает жидкость в артерии, заставляя густую гниль продвигаться по тонким мышечным трубочкам. хенджин помнит, как впервые убил. тяжелая деревянная дверь, латунная ручка с резьбой, маленький снежный котенок с ржавыми подпалинами, выпуклые глаза, хруст тонкого позвоночника, захлебывающаяся трахея, кроткая голова с торчащими ушками, стук тяжелых капель об пол, трясущиеся руки, головокружение. перерубленный котенок. показалось. потом все в один голос говорили, что ему показалось. что и котенка такого никогда не было, что это невозможно, неправильно, искаженно. а пушистая голова с вываренными глазами лежала в коридоре на полу, медленно подгнивая. лужица рыже-красного ржавого сока, терпкий запах железа. хенджин на коленках молился возле маленького обезглавленного трупика, целовал зажатое в руках крошечное серебряное распятие, шептал что-то горячное, обращенное выше потолка, пока холодные кончики пальцев окрашивались в раздраженный рябиновый от соленых слез. хенджин снимает маленький чайник с плиты, разливает воду в два граненых стеклянных стакана. на руках переливаются в блаженном, желтовато-иконописном свете журчашие тихим перестуком браслеты из дешевого бисера. кухня, как зал небольшого храма. на беленом потолке — маленькие рисунки светлоликих ангелов, шестикрылый серафим с огромным, кровоточащим, мудрым, благосклонным глазом, кротко распятый иисус. худые, бледные ноги и руки изуродованы тяжелыми и хранящими в себе зубы столбняка гвоздями, вбитыми в узкие ладони и ступни. длинное округлое лицо с тонким носом, печальные прикрытые глаза, обреченно повисшие темные волосы, острые ребра. мария в повести закруткина выхаживала юного немца, несмотря на то, что потеряла ребенка по вине торжествующего фашизма, а богоматерь выхаживала погрязшее в грехах человечество, простив его за смерть сына, принявшего на себя мирские пороки. на потолке миллионы глаз, облаченных кровью и омраченных тайным познанием. хенджин рвется к потолку. пакетик красного чая, опущенный в горячую воду, истекает алыми разводами. в другой стакан — горсть болезненно ярких ягод рябины и две стопки водки. хенджин давит рыжие бусины металлической ложкой до вязкой кашицы с маленькими семенами, изредка всплывающими смиренными, упокоенными утопленниками. хенджин садится на подоконник. холод обдувает сухую кожу, режет крохотными кристаллами мерзлой воды, обжигает босые ступни, выброшенные за окно. напиток цепляется спиртовыми зубами за горло и растекается горечью рябины. скрипит и хрустит снег на клыках. примерно так они и познакомились тогда. седьмое февраля, мягкая ночь, рыжий фонарь, снежинки за шиворот и на ресницы, что-то алкогольное, давленая рябина на снегу, который колет оголенную кожу ступней, огромная белая футболка с рукописным «черви — артерии» и кротко кривым распятием, выведенным красно-рыжим. хенджину много казалось — много крестился. а у него были плотно смоляные волосы, закрученные в маленький хвостик, как змеи в клубок, узкое лицо с тонким носом, большие глаза, омраченные знанием. он грыз багряный леденец с лезвием внутри. багрово-черный свитер в продольную полоску с огромной дыркой на локте, тонкие брюки, кеды — не лучшая одежда в минус 11. впрочем, не хенджину об этом рассуждать. — не замерз? — внимательно спросил хенджин, едва разжимая зубы, чтобы не дай бог не вылетело ничего лишнего. большие мрачные глаза оторвались от снега, прокатились по голым худым ногам хенджина, по длинной футболке с ржавыми подтеками смысла. — смотря что ты подразумеваешь, — хмыкнул собеседник, подняв лицо. на светлой коже — ало-фиолетовый кровоподтек. хенджин попугаем накренил голову вбок. молчал, хлопал длинными ресницами, окрашенными в снежно-белый. — у тебя пятки разбитые. — да? — хенджин посмотрел на свои ступы. они действительно были окрашены чем-то присохшим и рыжим. — это рябина, — улыбнулся. — это кровь, — хенджина передернуло, перекосило, размолотило. он не любил это слово. слишком сильно его жизнь была с ним связана. собеседник ударил о зуб леденец с лезвием. — не жалко язык? — спросил хенджин немного остро. собеседник рассмеялся. странно: темным колоколом и гудящим металлическим листом. — этот язык наговорил много лишнего, — он многозначительно потер пальцами гематомму. костяшки рук были окрашены в багровый. — сознательность нынче не в моде. — кого бог поцелует, того и колотят по темени, — мягко сказал хенджин. — за твои страдания воздастся вдвойне, — визави смотрел насмешливо, с законсервированной кислотой в темно-синих зрачках, казавшимися ночным морем в тусклом свете светлячка, запертого в рыжеватой камере фонаря. — я явно буду гореть в аду. правы в итоге оказались оба: феликсу (а именно так, хенджин считает, звали седьмофевральского снежного собеседника) возздалось вдвойне, но жизнь — сама по сути своей рыжее адское плямя. хенджин упирается мазутом зрачков в темные облака, отыскивая божий знак. быть может, узкую ладонь, призывно протянутую к нему, а может, огромный мироточивый глаз, смаргивающий крупные слезы. наверное, у богоматери сухие и едва-теплые руки. хенджина распинали на белых простынях, ввязывая в иссушенную кожу что-то терпкое и грубое. не встать, лишь грудой изъеденных червями костей остаться на койке, вырисовывая зрачками на стене благосклонную икону, бормочущую незнакомую молитву о диагнозах. палата невнятно хрипела из углов. небольшие круглые глаза со змеиными, продольными, совсем немного потемневшими зрачками сами ползли в рот. дальше хенджин помнит смутно, его подменили. во вспышках собственной воспаленной памяти — белые круглые лица ангелов и мертвецов, кости, снег, стены, надвигавшиеся крестами пересечений с потолком и полом. он не помнит, как вернулся домой. зато знает, что его долго выворачивало наизнанку чем-то рыжим вперемешку с белыми финнами и что кристаллы слез застилали полупрозрачные глаза. нельзя сказать, что было больно. чужая память, которую хенджин отторгает, отрывает от нейронов, тянущих длинные ветвистые дендриты к своим утраченным информаторам. возможно, больно. эта память хрипит по утрам, пережимая нежную шею, врезаясь скрюченными пальцами в розовое горло. эта память оставляет сотни царапин, синяков и шрамов на развороченной коже. эта память отравляет рябину, делая ее вкус похожим на терпкий железистый. собственная память хенджина, наверное, тоже его не любит. холодными пальцами трогает за иссушенную кожу лица, фантомом скользит по ресницам, разбиваясь остекленевшими в идеал геометрии слезами, разводит в сосудах склизских червей, медленно ворочающихся внутри тонких мышечных стенок, маячит тонким белым силуэтом на окраине глаз. иногда хенджин слепнет. будто усталое стекловидное тело отходит от испещеренной ангельскими ликами сетчатки. иногда хенджин глохнет. будто жидкость в улитке вмиг иссыхает, проливаясь слезами из глаз серафимов. иногда хенджин немеет. будто в голосовых связках застыла песнь смиренного мертвеца. когда хенджин во второй встретил феликса первого ноября, в нем что-то хрустнуло. в феликсе. возможно, это все-таки был извернутый нос, из которого текла теплой слезой капля алой соединительной ткани. но хенджин думает, что это ярость. пахнущая железом и отчаянием, звенящая в воздухе трубчатыми колокольчиками на двери, свежая, на вкус — словно крепкий алкоголь на кончике языка. в первую их встречу мальчик под кодовым именем феликс, данным хенджином, не оставил ни номера кнопочного телефона, ни адреса зубастой квартиры. у него был хищный диапсидный череп с дырами глаз, выдвигающийся рычагом ядовитый зуб, скрученные в предсмертную агонию змеи темных волос. на него страшно смотреть. хенджин сжимается, как лохматый котенок, сотканный из лоскутов мироздания, словно кварки в теории струн. феликс сидел на асфальте. в пальцах обеих рук у него было по сигарете. вишневый чапман и лд с красной кнопкой, бегло оценивает хенджин. у хенджина трескаются кости, из которых вымыло весь кальций соляной кислотой феликсовых глаз. возможно, они могли бы стать друзьями, если бы не уничтожали все, к чему прикасались. — знаешь, лучше бы человечество вымерло, — хрипит феликс, затягиваясь обжигающим горло чапманом. — мы божественное откровение, — льет переливом голосовых связок хенджин рваные волны звука. — мы — его подобие. жалкое подобие. испещеренное грехами. мир — сплошная аллюзия. к чему нам дана жизнь, если рождение — это первородный грех? отнятие у души вечного покоя. зачем мы живем, искупая наш великий грех, если изначально обречены на адские муки? — у хенджина лопаются сосуды в глазах по сотне. — к чему это? — феликс флегматично подносит к губам лд с красной кнопкой. вытирает рукавом темную, подсохшую на губах коросту вины. — к тому, что человечество давно вымерло. теперь это всего лишь фикция, проживающая жизнь сурка, не имея права на искупление. у смеющегося окровавленной колокольней феликса выдвигается ядовитый терновый зубец эволюции. окровавленной. как бы хенджин не любил кровь, она всегда оставалась частью его цикла страдания. гонялась в сердце тяжелыми ударами, выливалась из изрезанных сосудов, скапливалась под кожей гематоммами. хенджин не сангвиник, но кровь будто покрыла тонким одеялом весь его изрубленный шрамами путь. перерубленный дверью котенок. хенджин так и не знает, почему убил его. тяжелой латунной ручкой в скользящей ладони отсек крохотную белую голову с рыжими подпалинами. случайностей не существует. значит, это знамение. хенджин падает с подоконника на пол, гремя сотней труб органа, сворачивается в задохнувшийся клубок, из которого шпагами торчат обтянутые кожей истончившиеся кости. феликс выглядит, как доппельгангер. узкий нос хищника, кажется, сросся, но первоноябрьский перелом оставил, видимо, навечно фиолетово-зеленое, как единственный космос, который удалось воочию узреть, расползшееся ядовитым пауком пятно. хенджин понимает, хенджина тянет к такому близкому потолку. усталые мягкие глаза смотрят на сжавшегося на полу хенджина с холодного потолка и с холодного стула около стола. благосклонная рука с вечно сбитыми костяшками касается гладкой стеклянной поверхности стакана, внутри которого плещется алый чай, шурша по ней бархатом кожи. что есть греховность и что есть бог? спутано и вывернуто воспритие. это что-то выломанно-искреннее, то, что человеческая память удержать не в состоянии. испещеренная рыжими подпалинами от кислоты, иссушенная, босая, изъеденная червями правда скитается по серым улицам меж монстров и многоэтажек, выглядывая из-за углов шестью глазами. хенджин выглядивает из-за угловатого косяка двери на лестничную площадку. пусто. лишь лапы гепарда-ветра стучат по полу, на который когда-то давно пролили рыжий компот. — давай, — царапает хенджин голосом, который изрезали остекленевшие в идеал геометрии слезы. узкая длань с длинными пальцами ложится на ручку из хищной латуни. темные печальные глаза, омраченные тайным знанием, прокатились по голым худым ногам, по белой рубашке, испачканной болезненным рыжим. измученные змеи волос мягко струятся к острым плечам, не шипя и не предлагая запретный плод, а лишь упокоенно роняя мирру из крупных глаз. — скажи, наши души действительно обречены на вечное страдание? — мягко уточняет хенджин, улыбаясь кротко и совсем раздавленно. так называемый феликс блестит спокойными в своей темноте глазами, законсервированная кислота улыбается мирно и тихо. сухая ладонь с шрамом посередине, кажется, невесомо тянет хищную латунь ручки на себя. снежная голова с рыжими подпалинами мягко покатилась по площадке, будто по выбеленному потолку, расписанному, словно церковный зал, оставляя воспаленный рябиновый след. крошечное серебряное распятие перехлестнуло тяжелой дверью.